Он подходил к брагинскому дому, а из калитки, в сопровождении усатого городового, выходила Варя, на ходу завязывая головной платок. Около дома стоял извозчик. Комкая на груди дрожащими пальцами кофту, у калитки стояла старуха Брагина, бессвязно повторяя:

— Господи... Алеша, Варя... Господи... — и не вытирала катившихся по лицу слез.

«И ее, значит, забрали... Надо спешить самому...»

Должно быть, неловко подвернулась портянка, и старику неудобно было идти. Пройдет он немного и остановится, поправляя сапог, а сам из-под руки глянет, кто идет сзади. Двое мальчишек, баба... Пройдет еще саженей сто, полтораста — снова поправит сапог: мальчишек уже не видать, баба свернула в проулок... Так, с оглядками, и дошел до станции, а там замешался среди пассажиров только что прибывшего поезда.

К Симбирцевым он не пошел, а разыскал на перроне носильщика Рубцова и подтолкнул его локтем:

— Багаж подсоби поднести...

И по дороге к багажной конторе коротко сообщил ему о случившемся.

«А теперь пусть выслеживают», — уже не оглядываясь, шагал обратно, домой.

Прибыли наконец все подследственные, и полицеймейстер решил преподать исправнику и приставу наглядный урок изобличения государственного преступника.

Дверь, за которой сидел Алексей, распахнулась, и городовой коротко бросил:

— За мной.

Настроение у полицеймейстера было отличное, и он не прочь был пошутить.

— Что же это вы, молодой человек... К вам вчера гости пожаловали, а вас дома нет... Или, скажете, что незваный гость хуже татарина, а?.. — И раскатистый бархатистый смешок прозвучал в кабинете. — Ну, ладно, мы не в обиде... А все-таки любопытно узнать, где вы эту ночь пропадали?

— Не хотелось бы говорить... — помялся Алексей. — Но если это так нужно...

— Да, нужно, — подтвердил полицеймейстер. — И вообще, давайте, молодой человек, договоримся: чем вы будете откровеннее, чистосердечнее, тем лучше будет для вас. Итак, где же вы находились?

— У женщины, — потупив глаза, сказал Алексей.

— О! Да вы, оказывается, шалунишка, — снова мягко и бархатисто хохотнул полицеймейстер, вызвав улыбки на лицах исправника и пристава. — Ну, что ж, это ничего, ничего... Где же, собственно, были вы? У кого?

— А вот этого я вам сказать не могу.

— Почему?

— Потому что... ну, потому, что не хочу ее подводить.

— Рыцарь, значит?.. Так-так... Что ж, объяснение вполне допустимое, хотя все это, конечно, вранье... Вы, Брагин, получили образование, все такое... Вращались в Петербурге в определенных кругах, знаете, как обращаться с гектографом, например...

— Нет, не знаю.

— Вот странно... А я был убежден... Тем не менее знакомы вам вот такие листовки? — достал полицеймейстер из стола одну из листовок.

— Нет. А что это?

— Ах, вы даже не знаете, что это такое?.. Это, молодой человек, то самое, что вы распространяете.

— Не занимаюсь я этим.

— А если мы вас уличим, что тогда?

— Не знаю, что вы имеете в виду.

— Не понимаете? Так, отлично. Следовательно, из упорных? Но мы ведь тоже умеем молодым бычкам рожки скручивать. Чтобы не тратить зря времени, поведем разговор по-другому? Старика! — кивнул полицеймейстер стоявшему в дверях городовому.

И через две-три минуты в комнату ввели Федота Бодягина. Он вошел, поклонился, да так и остался стоять с опущенной головой.

— Ну-ка, старик, приглядись: этот парень тебе листовку давал? — поднялся полицеймейстер с кресла и оперся руками на стол. — Имей в виду, от этого решится твоя судьба.

Алексей узнал старика, которому дал на память листовку. Старик смотрел на него тусклыми слезящимися глазами. Ему, должно быть, мешало солнце, и он подошел к Алексею сбоку, потом отступил на шаг, посмотрел еще и сказал:

— Может — он, а может — не он... В глазах темно было, ваше высокосиятельство... Федьку только что схоронил в тот час...

— Значит, он?

— Не могу признать.

— Следовательно, ты врал, что тебе листок дали. Ты сам их распространял и нарвался под конец на порядочного человека, который тебя и схватил.

— Ну, пускай так, — устало и безразлично ответил Бодягин. — Мне теперь все равно.

— Уводи, — приказал полицеймейстер городовому.

— Ну-с, допустим, что к данному случаю вы не причастны, — нельзя сказать, что с большим удовлетворением проговорил полицеймейстер, обращаясь к Алексею. Уличим вас в другом.

Прошло еще несколько минут, и порог комнаты, как ступень своего эшафота, перешагнул Лисогонов. При всем полицейском начальстве предстояло ему повторить все, что говорил здесь накануне. И с каким удовольствием сделал бы это он, не сводя с Алексея злорадного взгляда, если бы не видел за этим своей собственной гибели. А ведь полицеймейстер вчера так и пригрозил: разделить участь... Разделить... Что делать? Как быть?.. До самой последней минуты не мог ничего придумать. Может быть, тут же, следом за этим проклятым Алешкой, — тюрьма... Смягчить удары по Алексею — тем самым смягчить их и по себе?! Но как это сделать, если вчера такое наговорил?!