– А как ты думаешь, хозяин, – спросил он меня, устремляя мечтательный взор к низкому закопченному потолку, – что сейчас делает Катя?

– Грустит о тебе, – ответил я, – сидит у окошка и шепчет: «Где ты, Ванюша!»

– Я серьезно спрашиваю, – обиделся он.

– Моется в бане, – предложил я очередную версию времяпровождения прекрасной блондинки.

– Вот если бы вдруг померла матушка Аграфена, – мечтательно сказал он, – а на Катю напали разбойники, а я тут как тут, на коне с мечом в руке!

– О таком можно только мечтать, – поддакнул я, исподтишка наблюдая за компанией гуляющих гостей.

Они бросили пить и громко разговаривать, сидели сведя головы над столом, и о чем-то совещались. Я уже так привык всегда чего-нибудь опасаться, что тотчас заподозрил их в происках против нас.

Однако пока никаких признаков готовящейся агрессии заметно не было.

Никто из компании не смотрел искоса в нашу сторону, и руки у всех лежали на столе.

И, тем не менее, тревожное чувство не проходило.

– Пойдем-ка, друг Ваня, спать, – сказал я, подзывая жестом трактирщика, – утро вечера мудренее.

С меня уже было достаточно ратных подвигов и приключений. Нам следовало просто отдохнуть без кровопролития и ночных погонь.

– Сможешь устроить нас на ночлег? – спросил я подошедшего хозяина.

– Спите здесь, – предложил он, обводя рукой зал, – чего вам куда-то идти!

– Ты нас лучше в чистую избу отведи, без комаров, – попросил я, – за деньгами дело не станет. Укажешь хорошее место, я за давешнего нахала с тобой расплачусь.

– Если так, то я вас к бабке Сапрунихе отведу. У нее в избе дух легкий.

– Пойдем к бабке, – согласился я.

Пока мы разговаривали с хозяином, подвыпившие гости разом повернулись в нашу сторону и смотрели в упор, явно желая наладить контакт. Я, стараясь даже не поворачиваться в их сторону, чтобы не провоцировать знакомство, расплатился за обед, и мы с рындой вышли из трактира на улицу. Вечер был теплый и тихий. Белая дневная луна призраком висела на нежно-голубом небе, редкие высокие облака заходящее солнце уже подрумянило вечерней зарею, щебетали пичуги. Все было, как полагается для ощущения полноты и красоты жизни. Вслед за нами на улицу вышел трактирщик, он равнодушно взглянул на привычную картину сельской идиллии и пошел вперед, показывать дорогу к бабке Сапрунихе, у которой в избе почему, то был легкий дух.

Жила сия бабка в небольшой деревенской избе, срубленной так много лет назад, что толстые бревна сруба успели почернеть и покрыться малахитовым мхом. Единственное явное отличие ее жилища от всех соседних изб было в двух маленьких окошках, затянутых чем-то вроде бычьего пузыря.

Трактирщик оставил нас ждать воле дома, а сам пошел договариваться со старухой о постое. Переговоры почему-то затянулись, и мы уже решили, что у него ничего не выходит, когда трактирщик выглянул в низенькую узкую входную дверь и поманил нас пальцем. Мы с Ваней вошли сначала в маленькие холодные сени, что, в свою очередь, было в сельской местности редкость, а из них в светелку, освещенную уже отмеченными ранее двумя подслеповатыми оконцами.

В светелке оказалась даже кое-какая мебель, правда, сколоченная из грубо отесанных досок, но не встроенная, какую обычно делали плотники при строительстве дома, а созданная отдельно с учетом нужд конкретных обитателей. В избе и правда был «легкий дух», пахло сухими травами и чистотой. Со света в полутемном посещении я не сразу разглядел хозяйку, а когда увидел, поклонился и пожелал доброго здоровья. Старуха ответила приятным женским голосом, не старым и мелодичным.

– Анисим говорит, что вы проситесь переночевать? – спросила она, когда мы с Ваней сели на лавку под образом пресвятой девы Марии, убранном какими-то разноцветным лоскутками.

– Да, – подтвердил я, – последние ночи не получалось выспаться, хочется переночевать в тишине.

– Что ж, хорошим гостям я всегда рада, – после ощутимой паузы сказала Сапруниха.

Мне, в сущности, нужно было только одно: после бессонной ночи и трудного перехода с лошадьми через лес вытянуться на лавке и заснуть. Однако хозяйка укладываться не предлагала, сидела напротив и внимательно нас с Ваней рассматривала. Я ждал, чем кончится это изучение, и с трудом удерживался, чтобы не зевнуть.

– Вы, наверное, устали? – вдруг спросила она. – Трудный был день?

Обычно крестьяне так не разговаривают, и я с интересом посмотрел на Сапруниху. К сожалению, в избе было полутемно. Оконца, затянутые бычьими пузырями, пропускали слишком мало света, чтобы можно было что-либо рассмотреть в подробностях.

– Да, знаете ли, – сказал я, применив не свойственное этой эпохе обращение во множественном числе, – были кое-какие трудности.

– Теперь, надеюсь, все в порядке? – спросила она почти светским тоном.