– Не поврежу. На вот, возьми мыло и сам вымой руки, будешь мне помогать.

– Чего их мыть, они у меня и так чистые, – попытался отказаться он, разглядывая свои заскорузлые в тяжелой работе ладони.

– Мой, нельзя к раненным с немытыми руками приближаться! От этого вся зараза.

Мужик лекарской глупости не поверил, но спорить не стал и руки ополоснул. После чего мы с ним вернулись в трактир.

Кологривов был уже в сознании, лежал, глядя воспаленными глазами в потолок. Когда мы начали снимать с него мундир, удивился и попытался сопротивляться.

– Что это вы такое придумали? Зачем мне раздеваться? До Кологривовки осталось всего ничего. Мне ехать надо.

– Я лекарь, и хочу вас осмотреть, – объяснил я.

– Право не стоит, чего там, – вяло отказался он. – Мне бы матушку успеть увидеть, проститься.

– Это я вам обещаю, до встречи с матерью вы доживете, – сказал я. – Пока же закройте глаза и потерпите, вас нужно перевязать иначе может начаться антонов огонь.

Парень послушно смежил веки, а я начал отдирать присохшую к телу корпию. До появления современных бинтов, раны перевязывали нащипанными из тряпок нитями. Корпия пропиталась кровью и намертво присохла к ране. Как я ни стался не бередить рану, Кологривову было очень больно, но он терпел, не произнес ни звука, только так сжал зубы, что и без того бледные губы стали белыми. Такое мужество вызывало невольное уважение.

– Вот и все, – сказал я, удалив остатки перевязочного материала и рассматривая рваную рану на груди.

Немецкие доктора постарались на славу. Все сделали с присущим этому племени качеством. Они даже умудрились не внести в нее инфекцию, хотя до введения в хирургию Джозефом Листером антисептики было еще полвека. Рана была сильно воспалена, но пока гангрены не было. Парень открыл глаза и вопросительно посмотрел на меня.

– Вам, похоже, повезло, – сказал я, – общего заражения нет, а остальное дело времени и природы. Сейчас я немного помогу, и вам сразу же станет легче.

Когда я начал экстрасенсорный сеанс, Кологривов испугался, но постарался не показать вида. Понять его было можно. Любой нормальный человек будет ошарашен, если случайный встречный начнет его лечить таким странным «бесконтактным» способом.

– Ну, как вы теперь себя чувствуете? – спросил я, когда немного отдышался после работы.

– Хорошо, – прошептал он, – боль почти прошла.

– Вот и прекрасно, теперь поспите и проснетесь почти здоровым.

Лейтенант послушно закрыл глаза, а я перешел к следующему пациенту. Маша за прошедшую ночь так похудела и осунулась, словно две недели голодала. Я проверил ее пульс, и он мне не понравился. Похоже, повторялась история с недавним сердечным приступом. Кологривов уже спал, и я смог осмотреть ее без помех. Она так ослабела, что когда я снимал с нее сюртук, даже не проснулась. Стетоскопа у меня, само собой, не было, потому я слушал ее сердце просто ухом. Окончив осмотр, я оправил на ней рубашку, застегнул сюртук и продолжил свое традиционное лечение.

Два сеанса подряд так меня вымотали, что я едва смог добраться до дивана, кстати, короткого и неудобного, свалился на него пластом и принял участие, в общем отдыхе. Разбудил нас трактирщик, приятной вестью о поданном обеде. Больные после моего лечения чувствовали себя значительно лучше. Маша сама встала и села за стол, а Кологривова кормил в постели Савельич.

После отдыха и еды, больные ожили. Я собрался пойти разузнать о найме лошадей, но тут Петр Кологривов начал уговаривать нас погостить в их имении. Теперь, когда силы к нему вернулись, он оказался красноречивым и убедительным. Нам спешить было некуда, княжне нужно было время восстановиться и, посоветовавшись, мы согласились.

Расставание с трактирщиком оказалось значительно теплее встречи. Он прилично ободрал меня за обед, впрочем, хороший, и прощался почти со слезами на глазах. Савельич взнуздал свою лошадку и тем же порядком, больные в экипаже, мы с ним на козлах, поехали дальше.

День выдался солнечный и первое время, пока не я замерз, получал от поездки удовольствие, но когда солнце село, и мороз усилился, сидеть на козлах, на ветерке оказалось не самым приятным занятием. Я даже несколько раз соскакивал на дорогу и трусил рядом с возком, чтобы согреться. Савельич относился к холоду философски и стоически его переносил, хотя был одет легче меня.

Когда я шел пешком рядом с возком, пассажиры со мной общались через приоткрытую дверцу. Было, похоже, что Кологривов нашел общий язык с новым знакомым, и они вполне поладили. Меня это никак не волновало. Понять, что Маша не молодой барчук, мужчина не мог, да ему было и не до того.

В имение Кологривовых мы попали часов в восемь вечера. Там еще не ложись, и появление молодого барина произвело большой ажиотаж. Сбежалась вся дворня, начались крики и причитания.

Впрочем, думаю, нет смысла рассказывать о встрече матери с единственным сыном. Протекала она трогательно и бурно, как и положено при такой драматичной ситуации. Мы с Машей переждали взрыв эмоций и когда страсти утихли, были представлены Петром Андреевичем, его «старушке-матери», Екатерине Романовне, красивой женщине лет сорока, с добрым, чистым лицом.

Переволновавшегося, усталого «Петрушу» она попыталась сразу же уложить в постель, но он уперся и оставался с нами, пока Маша не изъявила желание лечь спать. Только тогда он внял уговорам матери и совсем измученный, согласился пойти отдыхать. Для недавнего умирающего парень вел себя слишком активно, и у меня закралось небеспочвенное подозрение, что он понял с кем ехал в возке.

– Ты ему сказала, кто ты на самом деле? – первым делом спросил я княжну, когда мы ненадолго оказались одни.