Он улыбался. Сумасшедшей, лишенной всякого смысла улыбкой человека, который потерял в одно единственное мгновение все самое дорогое. Сейчас мною овладело отвратительное чувство счастья: я не знала своей матери, значит, была чуточку счастливее этого растрепанного, искреннего парня с огненными глазами.

Его история была краткой. Непонятной, сумбурной и дезориентирующей. Лео продолжал выстукивать странный ритм костяшками пальцев. Все чего мне хотелось – обнять его. Не изменить его прошлое, не повлиять на ход событий в будущем, а просто дать понять – он не один. Ведь так часто, этого понимания не хватало мне самой. Но прежде, чем он позволил мне коснутся себя, Вальдес мотнул головой и продолжил:

– А потом появилась она. Странная и уродливая, со своими лохматыми волосами. Ох, как же она бесила меня. Мы провели вместе неделю, и это были худшие дни за всю мою жизнь! – почему-то Вальдес повысил голос, – но, знаешь, единственной хорошей ее особенностью было то, что она не боялась испачкать руки. Извозится в грязи, а потом станет смотреть на меня своими золотыми глазами. Сядет и смотрит. Нормальный бы человек так смог?

Лео оборачивается ко мне. В ответ я качаю головой, боясь проронить хоть слово.

– Это было в чужом городе, где я никого не знал, кроме нее. Ждал только, когда эти муки кончатся. Правда, она отлично готовила. И шила тоже неплохо. Как-то она подарила мне холщовую армейскую куртку, сказав, что ее бесит мой костлявый вид. Она страшно меня раздражала. – голос друга странно надломился, – а потом мне пришлось уехать. Случилось это как-то сумбурно, я даже не знал, что придется покинуть ее так быстро. Она все стояла и смотрела на меня своими золотыми глазенками. Ухмылялась, наверное. Избавилась от груза, что повис у нее на шее, так я думаю. А потом, вдруг поцеловала и сказала: «Не было этого, Вальдес, запомнил?» и ушла. Мне нужно было спешить, а у меня и сил не было, Би. У нее походка странная: обнимет себя за плечи, ссутулится, как обидевшийся ребенок, и бредет, не различая дороги.

Стук его пальцев замер, словно забыв ритм. Мои губы ныли от боли, чувствовался металлический вкус крови – я искусала их до странного колющего ощущения на кончике языка. В историях Вальдеса нет и толики лжи. И мне больно, по-настоящему больно за этого парня.

– Она меня жутко раздражала. Но я обещал вернуться, я поклялся. Странно только, прошел год, а я так и не нашел ее. Переехала, сбежала, не желает видеть. Это неправильно. Она там одна, а я здесь с вами. Я могу с тобой говорить, а ее ото всюду гонят, разве это честно?

– В жизни мало честного, – сипло отзываюсь я.

– Ненавижу ее. Страшная и уродливая. – улыбается Вальдес.

– Влюбился, да?

Он тяжело вздыхает. Кажется, вместе с этим вздохом уходит вся его боль. Я накрываю его замершую ладонь своей, но он не оборачивается. Смотрит прямо перед собой, будто гипнотизируя тени, замершие на стенах. В глазах друга погас странный огонек. Он наедине с девушкой-мечтой, которую ему пришлось оставить. Лео снова вздыхает, качает головой, монотонно раскачивается из стороны в сторону.

– Я ведь обещал ей, Би. Как же можно нарушить клятву?

– Ломай стереотипы, – выдаю я тихо, – нет ничего невозможного.

– Но если судьба…

– Судьба – абстрактное понятие, Лео. Все мы не сидели бы здесь за одним столом, если бы отдались воле случая. Да, я благодарна судьбе за встречу с Аннабет и Перси. В действительности, они лучшее, что было в моей жизни. Но я не позволю какому-то стечению обстоятельств отобрать у меня их. – моя ладонь сжимает холодные пальцы Вальдеса до слабого хруста, – борись, Лео. Она бы этого хотела.

Наконец, друг поднимает на меня свои глаза. Тлеющий прежде огонь сияет в своем прежнем игривом танце. Лео Вальдес ожил. Он улыбался, не вымученно, по-настоящему улыбался незнакомому человеку, которому открылся, которому доверился.

– Почему я говорю тебе все это? Накипело, видимо. Тебе хочется доверять, Би. Ты кажешься… лучезарной, – запинаясь, говорит Вальдес. – У тебя глаза добрые. И ты светишься добротой. Ты вообще похожа на солнце.

Он бормочет, запинается и снова бормочет несуразные вещи, над которыми хочется смеяться. Но я улыбаюсь этому открытому, пусть и несчастному парню с тяжелой судьбой. Почему эта участь преследует всех друзей Чейз и Джексона? Я не знаю ответа на этот вопрос. Перед глазами плывет полумрак коридора, витиеватый узор обоев, настенные часы, стрелки которых качнулись к трем часам ночи. И, наконец, его горящие глаза. Совсем близко. Кажется, он обнимал меня, но я не сопротивлялась, так уютно и тепло мне было.

Его рука касается моих спутанных волос. И снова это странное бормотание:

– Я клянусь тебе, Калипсо… Я найду тебя…

Прежде, чем я успеваю понять, к кому обращается мой друг, облачная пелена очередного кошмара растворяет меня в ночном мраке.

====== V ======

ЧАСТЬ V

Перси

Here, here comes this rising tide so come on

Put on your war paint

Я прежде и не замечал, какие у нее странные всклоченные ресницы. Не то, чтобы я очень интересовался чужим волосяным покровом, но обычно все мое внимание привлекали только стальные, самоуверенные глаза цвета осеннего, промозглого неба. А теперь, глядя на то, как изворотливо она свернулась на автобусном кресле, смешно хмурясь каждому новому толчку машины, я, наконец, заметил ее ресницы. Боги, что Афродита делает с людьми. Неужели и Джейсон чувствует тоже? И Фрэнк? Рассматривают сонное, растрепанное, такое знакомое и, казалось бы, изученное до каждой родинки лицо. Это ведь скучно, невероятно нелепо и странно, но я-то почему-то этого не испытываю. Все, что есть – это тепло, как будто бы Аннабет прямо сейчас сжимает мою руку. Как будто я снова под строгим наблюдением этих грозовых глаз. Я даже сомневаюсь, спит ли она сейчас – лицо ее по-прежнему выражает тысячу и одну эмоцию: удивление, восторг, детское недоумение.