Я знаю, что Нико кричит, истошно и злобно, когда я шагаю в сторону незнакомца. Знаю, что он считает меня дурой в этот момент. Знаю, что он вряд ли сможет меня простить. Я не попыталась выбраться, не попыталась сражаться, не сделала абсолютно ничего для того, чтобы остаться в живых. А ведь я могу умереть.

Только он вряд ли понимает, насколько сильной была любовь и тоска по Чарли. Потому я, не обернувшись, присаживаюсь на колени перед израненным телом мужчины.

–Что я должна делать?

У него голубые, пронзительные глаза. Я запоминаю это последним, перед тем, как его ладонь опускается на мой лоб.

–Поверить мне.

James Newton Howard – I’m Listening

Hans Zimmer and James Newton Howard – Corynorhinus

Если пустоту можно назвать пустой, то это именно то, что окружает меня. Я слепа. Любой шорох или движение, раздающиеся в округе, заставляют мое тело принять боевую стойку. Так учил Нико. А он не позволит мне вот так просто погибнуть.

Он не хотел бы, чтобы я так погибла.

Вот только пульс еще бьется под кожей, а сердце заунывно колет от страха в груди. Значит, я еще жива.

Ты не умрешь, Беатрис. Я не позволю этому случиться.

Меня встряхивает, словно от удара током. Я пытаюсь разглядеть во тьме пустоты хотя бы намек на собеседника. Пустота остается пустотой. Ничего не изменилось, кроме эха, расползающегося в прежней шероховатой тишине. Единственное, что я успеваю понять: я слышала этот голос прежде.

Ты слышала меня тысячи раз до этого. Я приходил к тебе тогда, когда ты нуждалась в этом. Когда была ослаблена, ранена или больна, Беатрис. Когда отчаивалась. Когда нуждалась в опоре и поддержке.

Голова начинает раскалываться от громкого голоса незнакомца, а уши улавливают в его голосе все тот же булькающий звук. Воображение рисует его лицо и как по нему стекает алая жидкость. Я пячусь назад, углубляясь в ничто.

Может, ты не знала моего имени, но помнила, как обратиться ко мне.

Хриплый голос совсем рядом, над ухом. Он добрый, по отцовски мягкий, пронизывающий добротой до кончиков пальцев.

–Вы… это вы были в моих снах? Вы звали меня?

Иначе я никак не мог связаться с тобой. Они бы заметили. Они бы нашли тебя.

–Кто они? О чем вы говорите? – мой голос словно отталкивается от невидимых стен, возвращаясь ко мне волной вибрации и эха. – Вы обещали, что скажете мне, где мойры держат Чарли!

И я скажу, Беатрис. Непременно скажу. Но сначала ты должна узнать правду. Понять, зачем ты здесь и почему столкнулась с миром полукровок.

–Чарли! Все остальное не имеет значения!

Но его это мало волнует. Хриплый голос его стихает, а в черной пустоте раздается нарастающий шум. Словно совсем рядом взлетно-посадочная полоса, и надо мной вот-вот взлетит самолет. Мне даже приходится закрыть уши руками, чтобы вой не оглушил меня окончательно. Из горла вырывается слабый крик, когда шум достигает своего апогея.

В тот самый момент он вновь начинает свою речь.

Ты знала, что твое имя означает «храбрая»?

Пустота вокруг нас распадается. Мелкими песчинками она осыпается на пол, пропуская свет – яркий, солнечный свет – на свободу. Глаза режет от неожиданной боли, но он тут же исчезает. Как исчезает и неведомый голос незнакомца, ужасный шум, страх или любые другие эмоции.

Я оказываюсь в маленькой комнатке. Мебель здесь обтертая и старая. Затхлый запах гари и теплой выпечки смешивается во что-то знакомое и далекое. Повсюду картины, разбросанные игрушки и детские вещи. С улицы, из крохотного, едва приоткрытого окошка, доносится шумы машин, вой завода. Мне не нужно выглядывать наружу, я уже знаю, что нахожусь в съемной квартире на окраине города.

Вся дешевизна помещения и теплый запах вкусностей заставляют мое сердце сжаться от неимоверной боли и тоски, будто…

…будто я вернулась домой.

Но в какой-то момент вся радость испаряется из этого места. Вся теплота и уют будто выцветают с цветочных обоев, окрашенных в некоторых местах в рыжие полосы ржавчины. Я слышу чей-то слабый всхлип за стеной, а за ним только тишину, что наполнена чужой, неизведанной мне тревогой.

Толкнув дверь рукой, я оказываюсь в крохотной кухоньке. Здесь фурнитура ничуть не лучше – такая же грязная и обшарпанная. Окно выходит на пузатое здание завода, от труб которого взвинчиваются клубы серого дыма. На подоконнике сидит хрупкая, тоненькая женщина, с сигаретой, зажатой между выцветших губ. У нее светлые выгоревшие волосы, ниспадающие каскадом на ее плечи. Руки у нее худые, а пальцы совершенно тонкие. На ее лице играют лучи закатного солнца.

Рядом тикают часы. Совсем близко, где-то над ухом.

Повинуясь немыслимому порыву, я оборачиваюсь. Видеть его таким: одетым в чистую белую рубашку и темные джинсы было немного странно. У него по-прежнему лазурные глаза и слабая, вымученная улыбка. Помимо изменений в одежде, на нем нет еще и ран. Пальцы его нервно выстукивают по столу надрывный ритм. Он нервничал. Как никогда прежде.

–Пэгги, – голос его очень ласковый, практически умоляющий.

–Нет, это просто невозможно, – вторит его голосу женщина.