– Ты так изменилась за последний месяц, – тихий, пустой голос Пайпер раздается в глухой тишине некстати. – Не понимаю, почему, Аннабет? Мы были лучшими подругами.

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке. Ты говоришь это каждый раз, когда я пытаюсь начать разговор, – упрямо повторяет дочь Афродиты. – Мы не чужие люди. Ты можешь мне доверять.

– А что, если я просто не хочу разговаривать с тобой на этот счет?

– Но для этого должны быть причины.

Голос МакЛин делается ломким. Я ощущаю, как каждое слово, будто пощечина, опускается на ее лицо. К несчастью, эту Аннабет не останавливало даже тот факт, что ее подруга готова вот-вот расплакаться. Ее вообще ничего не остановит.

– Это все, что ты хотела обсудить? – спрашивает Воображала едко. – Потому что я таки не хочу обсуждать это с тобой.

Самая звонкая из всех пощечин. Пайпер встает со стула, и тот отзывается тихим скрипом. Она не посмела хлопнуть дверью. Не посмела возразить. Не позволила себе оскорбить Чейз. Почему же Аннабет позволяет себе это? Я надеялся, что услышу ее тихий плач, всхлип, пусть даже ругательство. Но ничего этого не было. Есть только тихое постукивание где-то наверху и звук завывающего ветра за окном иллюминатора.

Безразличие. Ей безразлична участь каждого из нас. В особенности меня.

Вспоминая то, как всего несколько часов назад мои губы касались ее, я невольно становлюсь свидетелем того, как меняется мое отношение к ней. Не любовь? Не ненависть? Не злость? Не доброта? Это что-то смешное. Что-то не сочетаемое, но соединившееся по воле случая.

Она сидит у стола. В углу комнаты, не замечая при этом, что я уже давно наблюдаю за ней. Сутулая спина, разметавшиеся по плечам золотые локоны и тени, что скачут по ее голубому пуховику. Несколько раз она передергивает плечами, что-то бормочет под нос. Такая знакомая. Такая до боли родная. Моя. Моя Аннабет, которая уже давно мне не принадлежала. Холодная, озлобленная и чужая, а сердце по-прежнему щемило в груди из-за отвратного, непонятного и все такого же чужого желания обнять ее за плечи.

Нужно бы забыть об этом. Сосредоточится на том, что важно – жизни миллиардов людей зависят теперь от семи полукровок. Сконцентрироваться на том, что мы должны остаться в живых, каждый из нас. Но я не могу. Хочу и не могу. Вспоминая, как обнимал Аннабет прежде, как таял в руках этой вредной девчонки, и как переживал рядом с ней сотню смертей и жизней.

С каждым нашим столкновением становилось ясно – чем дальше она отталкивает, тем ближе я хотел быть рядом с ней.

– Ну, что ты так смотришь на меня? – насмешливым голосом произносит она.

Я прихожу в себя как раз в тот момент, когда Аннабет встает со стула и бредет к моей кровати.

– Я…

– Молчи. Ты слишком долго пробыл без сознания, – своим обычным, строгим тоном произносит Чейз, присаживаясь на корточки рядом с постелью.

Ее ладонь касается лба, а затем она облегченно вздыхает.

– Хвала богам, – улыбается она. – Лихорадка прошла.

Я недоуменно хмурюсь.

– Да, Джексон. В конце концов, ты не Геракл и не Ахилл. Как себя чувствуешь?

– Мне можно говорить? – растерянно спрашиваю я.

Воображала улыбается. Удивительной, необыкновенной улыбкой.

– Значит лучше. Яд гончих слишком сильная штука.

И воспоминания огревают меня по голове в эту же секунду. Я был на грани. Это было слишком близко к смерти. Когти вошли слишком глубоко, занося в кровь смертоносный яд. И говоря смертоносный, я никак не преувеличиваю, вспомнить хотя бы создателя гончих.

Я ежусь.

– Холодно? – тут же находится Аннабет. – Мы нашли всего два одеяла, и одно из них пришлось отдать Талии. Пыльники не согревают, да?

Все равно, что я снова концентрировался на поднятии волны, представляя, как она зарождается во мне самом. Чувство – огромное, ластящееся цунами, что не уничтожает, а обволакивает меня, оставляя после себя приятную дрожь. Стараясь не подать виду, я спрашиваю:

– Поэтому я лежу на животе? Ты выводила яд?

Аннабет закатывает глаза.

– Больно мне нужно твое спасение, Джексон. Но тебе лучше не двигаться до прибытия.

– Это будет сложно, учитывая, что в пути нам осталось провести двое суток, – шутливо бросаю я.

Вот только Воображала почему-то напрягается. Заглядывает в самую душу своими стальными глазами и расстроено качает головой.

– Я же говорила, ты пробыл без сознания слишком много…

Приходится привыкнуть к той мысли, что полукровкам нельзя быть эгоистами.

– Сколько? – опустошенно спрашиваю я.

– Несколько часов до начала представления, – хрипло отвечает Аннабет.

Я собираю всю силу воли в кулак и привстаю на локтях, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Она пытается отстраниться, но прекрасно понимает, что это не поможет. И потому, когда я выхватываю ее локоть свободной рукой, она даже не сопротивляется.