Он разложил на мангале шампуры с мясом, тут же пошёл оглушительно аппетитный запах.

– Ой, как вкусно пахнет!

– То ли ещё будет!
– отозвался Буряков. Он уже налил в маленькие рюмочки коньяк и спешил к качелям.
– Вот, - он протянул рюмку Ерёминой, - это аперитив.

– Лев Михайлович, я после вина захмелею!

– Коньяк вину не враг!
– парировал Буряков и легонько стукнул по её рюмочке своей рюмкой. Они выпили. От мангала донеслось шипение.
– Извините, Алла Владимировна, я к шампурам.

– Я тоже!

Она встала рядом, совсем близко и заглянула в глаза Бурякову.

– Лев Михайлович, я смотрю, вы никак не решитесь?

– На что, - вздрогнул тот.

– Ну как же?! Мы с вами целуемся, как подростки, а обращаемся друг к другу по имени отчеству. Не пора ли перейти на "ты"?

– Давно пора, Аллочка, - заулыбался Буряков. - Можно, по этому случаю я вас ещё поцелую, а потом принесу ещё по аперитиву?

– Можно.

Шашлык получился замечательный. Они довольные и раскрасневшие вернулись в зимний сад и принялись за мясо, запивая его красным вином. Буряков сиял, глядя в бездонные глаза Ерёминой, рассказывал анекдоты и смешные истории из своей жизни. Та мило смеялась. Потом они танцевали под медленную музыку, тесно прижавшись друг к другу, сливаясь в поцелуях, всё более долгих и эротичных. В промежутках между танцами они сидели тесно обнявшись на мягком диване.

– Не холодно, Аллочка?
– шептал Буряков.

– Лев, мне очень хорошо, - шептала Ерёмина в ответ.

Буряков выключил свет, огромное помещение погрузилось в полумрак, ограниченный цепочками светодиодной подсветки. За широкими окнами зимнего сада на тёмном небосводе засверкали холодные огоньки звёзд.

Буряков встал.

– Аллочка, я должен кое-что сказать.

Ерёмина беспомощно взглянула на него, от этого взгляда у Льва Михайловича сердце чуть не остановилось. Он вынул из кармана коробочку с перстнем, открыл и протянул к любимой женщине.

– Вот, прошу принять.

– Очень красиво, - сказала Ерёмина, не притрагиваясь к кольцу.

– Прошу, надень!

– Нет, не могу.

– Аллочка, я за две недели умер и вновь родился!
– Буряков опустился на колено.
– Я без тебя жить не могу, выходи за меня замуж!

Ерёмина улыбнулась и нежно провела рукой по его щеке, он прильнул к её ладони.

– Лев, я не могу так быстро, - грустно ответила она и, взяв кольцо, принялась его рассматривать.

– Аллочка, я бы ещё недавно сам обсмеял каждого, кто сказал бы, что такое возможно, но видишь, я у твоих ног и жду приговора.

Ерёмина медленно надела кольцо на палец и вытянула его вверх, оно засверкало разноцветными искорками.

– Какая прелесть, - прошептала она и перевела взгляд на Бурякова.
– Лёва, я поломаюсь немного, ладно?

– Ладно, - улыбнулся он.
– Тогда может быть, чаю?

– С удовольствием.

Лев Михайлович вскочил и принялся наливать в чашки душистый чай из большого термоса. Ерёмина встала, подошла и поцеловала его в щёку.

– Лев, мне надо отлучиться.

– Второй этаж, за углом...

– Я помню, как раз и чай остынет, - она улыбнулась, - я скоро.

Вечер пролетел как одно мгновение. Буряков с трудом подавлял в себе почти непреодолимое желание предложить Ерёминой остаться у него, слова уже вертелись на языке и лишь колоссальные усилия воли тормозили это безумство. Искуситель внутри говорил: "Дурак, чего ты медлишь?! Она согласится!", а разум в ответ твердил: "Ты её потеряешь!". Поэтому, когда Буряков подвёл свою даму к её дому, он почувствовал облегчение. Он нежно поцеловал её руку.

– До завтра?
– он смотрел на Ерёмину, но она молчала и лишь печально улыбалась.
– Хочешь, завтра в бассейне поплаваем?

Женщина покачала головой.

– Нет, Лев, я бы с удовольствием, но я завтра улетаю.

– Куда?!

– Разве важно, куда?

– Надолго?
– поправился Буряков.

– Прилечу в пятницу.

– Так долго!

– Работа, - пожала плечами Ерёмина.
– Большой контракт требует длительных согласований и тщательной проработки на месте.

– Я понимаю, - понуро свесил голову Буряков.

– Ничего, Лев, - Ерёмина улыбнулась и поцеловала его в губы, - это всего лишь неделя. Я буду скучать.
– Женщина многозначительно подняла руку с кольцом.
– И думать.

Она засмеялась и, не дав ответить, исчезла за дверью.

Домой Буряков возвращался умиротворённым. Было ещё не очень поздно, и он неспешно размышлял, чем бы себя занять. Прежние обычные увлечения казались ничтожными, но сидеть перед фотографией любимой женщины и тихо млеть как-то тоже не хотелось. "Пойду, - решил он, - врежу стаканчик, шары в подвале покатаю, музон включу". Буряков оглянулся на сорок четвертый дом, на втором этаже горело окно. Он вдруг представил, как его любимая женщина раздевается, готовится ко сну... "Стоп!
– скомандовал он и даже остановился.
– Я же не мальчишка, потерплю недельку, никуда Аллочка от меня не денется, моей будет!". Эта мысль успокоила, настроение улучшилось.