А Непомнящий, уловив в требовании спасённого его отрядом военфельдшера резон, решил поддержать её в этом начинании. И уже используя своё весомое положение в отряде: в приказном порядке заставил всех тех, кто постарался уклониться от гигиенических процедур, исполнять её требования.

Позднее, когда Дзюба увидел что Иван так и не сбрил с лица свою бородёнку, то он подошёл к нему: обращаясь с явно различимой подковыркой в голосе:

– Не дело Иван Иванович вам такую нелепую поросль разводить - несолидно как-то. Одно дело, когда она складная: а тут одна насмешка.
– Тихо прошептал он Непомнящему, когда тот развешивал у костра свою выстиранную форму на просушку.

– Григорий Иванович, так я не знаю как пользоваться опасной бритвой. У меня такое впечатление, что я такою никогда не брился.

Широко улыбающийся Дзюба, одарил Ивана снисходительной улыбкой. После чего, старшина не громко - но так чтоб слышали все, объявил:

– Внимание всем. У кого покамест нет бритвенных принадлежностей, все подходите ко мне: только сегодня я буду в нашей коммуне за общественного брадобрея.
– И уже совсем тихо, на самое ухо Ивана, прошептал.
– Ванюша, сегодня так уж и быть, побрею тебя, как и других недорослей, а с завтрашнего дня, я буду тайно учить тебя этой истинно мужской премудрости: то есть сделаем так, чтобы другие этого не видели. ...

Уже после ужина: когда ночь окутала лес во тьму, случилось небольшое ЧП. Иван с Дзюбой, убедились что все бойцы смогли как следует устроиться на ночлег, обходили с проверкой все расставленные ими секреты. Они уже возвращались в лагерь, когда они заметили - точнее услышали, как их проводник напутствовал одного из своих племянников:

– ... Только смотри, нигде не задерживайся. Быстренько сбегай туда и обратно. Уразумел?...

– Стоять!
– Выкрикнул Григорий Иванович.
– Стрелять будем!

И старшина, и Иван, укрывшись за толстыми стволами деревьев, держали на прицеле своих пистолетов обоих мужичков - готовые в любую секунду открыть огонь на поражение.

– Товарищи, милые.
– Затараторил старший из этой парочки упав на колени.
– Неужто вы того не расслышали, что я Стёпушку отправляю в деревню нашу, в Драпово: бо у меня душа от тяжких дум разрывается. Мы столько времени дома небыли, а там уже могут и германцы хозяйничать. Кабы они там беды большой не натворили. Вот я и отсылаю племяша посмотреть, что там творится. Поверьте касатики, пока мы вам поможем надёжные схороны сделать, да пока то и сё: не один день пройдёт. А сердце то за жинку и других родичей болит, беспокоит окаянное.

– Знать просто на провед родича посылаешь, старый?
– Зло уточнил старшина.

– Истинный крест. Только разузнать что да как, и тут же назад вернуться.

– А тогда зачем всё это тайком от нас делаешь? Неужто вы считаете что мы такие злыдни и не сможем войти в ваше положение? Иль для этого другая причина есть?

– Ой, помилуйте!
– Снова в голос взвыл селянин.
– Не подумал я об этом старый дурак. Не гневайтесь на нас глупых! Вы вот что, товарищ старшина, можете со Стёпкой своего солдатика - при оружии послать: он и проконтролирует, куда Стёпа ходил и поможет побольше снеди принести. А я с Егоркой, могу покамест у вас под арестом посидеть - пока всё уточнится, да прояснится.

Испуг проводника был настолько натуральным, что Ивану стало даже немного жалко старика. А его предложение побыть заложником, пока его Степан под контролем одного из бойцов сходит в деревню за продуктами: выглядело весьма привлекательным. Первое - отряду как воздух были нужны продукты питания, второе - от местных можно было узнать о том, что происходит в округе.

– Гриша, ну что, поверим нашим друзьям?
– Иван хоть и говорил не повышая своего голоса, но придал голосу такую интонацию, по которой было ясно, что заданный вопрос был риторическим.

– А что, коли они посидят со мной в землянке, то я не против их предложения.
– Григорий Иванович ответил не сразу: как будто желал этим показать свои сомнения по этому делу.

– Вот и отлично. Со Степаном пойдут Сотник и Хватов. Ждём их возвращения до утра. И чтоб не сильно стеснять нашего медика, нужно отделить ей половину землянки плащ-накидками - сделать этакую импровизированную ширму. Пусть у неё на будущее будет отдельная от приёмных покоев спальня: надо же ей где-то вести приём своих пациентов и свой девичий быт обустраивать...

Поутру лагерь всполошился от истошного крика Егора Понедько - племянника проводника Петро. Молодой мужчина катался по примятой траве, бился о землю; рвал на голове волосы и выл как раненый зверь. Его старались удержать двое красноармейцев, но это у них не очень то получалось. Чуть поодаль сидел понурый дядька Петро и потерянно смотрел на родственника. Помимо уже перечисленных людей, вокруг небольшой полянки собрались молчаливые красноармейцы, и было понятно, что они просто не знают, чем можно помочь, или как успокоить ошарашенного горем мужчину. А сквозь разрывающие душу завывания, время от времени слышалось: