— Вот вы вдвоем и отправляйтесь, — сказала Маша не без издевки, или Вадиму это мнилось. Плевать, решил он. Недолго терпеть. Свалят они отсюда, как только дорога подсохнет. Или Паша и в самом деле приедет, как только свой катафалк починит, как обещал. Вряд ли это произойдет в ближайшие дни. Слишком уж громко лязгало в движке автобуса прежде, чем он заглох, и уж слишком бледен был водила Паша, когда услышал это. Вадим пожалел даже, что не накинул Паше еще пару штук сверх оговоренной суммы. Но тот сам ушел, торопливо, не желая выслушивать никаких доводов в пользу того, чтобы остаться ночевать в селе.

— Вадь, ты придремал или уже спишь? — толкнула его в плечо Маша, и он вздрогнул. — Идите, пока не стемнело совсем, — сказала она и ткнула пальчиком в небо. До сумерек было еще далеко, однако она ведь не знала, сколько потребуется времени на поиски селян, да и продрогла здорово, так что хотелось бы поскорее переодеться под крышей. Была мыслишка подсказать, чтоб сразу искали Марину Федоровну, но она промолчала: толку-то, всё равно на конверте обратного адреса не было, да и упрекнуть могут, что не сказала раньше. Да старушенция уже и загнуться могла.

— Пошли, корешок, — Вадим приблизился к Шурику, и тот уставился на него с недоверием, как будто ожидал подвоха. — Ну, двигаем, или с бабами остаешься?

При его словах Борис, готовый возмутиться, вскинул голову и открыл рот, однако испустил лишь раздраженный выдох. Ему вдруг стало до дурноты не по себе, и он в который раз пожалел, что согласился на поездку, пока что принесшую ему приятных моментов гораздо меньше, чем он, вынужденно будучи скептиком, мог даже предположить. Было глупо воображать, что в компании не окажется никого вроде Вадима, представителя той категории парней, которых вид толстяка бесит похлеще, чем быка – красная тряпка.

Вадим с Шуриком похлюпали по деревенской улице на разъезжающихся в грязи ногах, и Борис внутренне воззлорадствовал: не смотря на свое мнимое над ним превосходство, которое они демонстрировали своими натренированными телами, сейчас они прилагают огромные усилия к тому, чтобы не свалиться в грязь, и это настолько очевидно, насколько для Бориса вдруг стала понятна их уязвимость, скрытая за пацанячьей бравадой одного и нарочитой ранимостью другого. Внезапно подумалось, что возможностей в этом убедиться будет предостаточно.

— О чем это Бомбочка взгрустнул? — промурлыкала Маша и прижалась к нему всем своим невыносимо желанным телом, подрагивающим от холода. Почувствовав возбуждение, он попытался отстраниться, ощущая жар в щеках и соображая, предаст ли Маша, в своей издевательской манере, огласке его состояние. Маша прижалась к нему еще крепче, и у него закружилась голова от аромата ее кожи, запаха влажных волос. Машины губы приблизились к его шее, и ее горячее прерывистое дыхание странным образом подействовало на мышцы ног толстяка, ставшие вдруг будто ватными. Маша провела языком по его шее, и Борис подумал, что сейчас потеряет сознание.

— Хорошего понемножку, — сказала она деловым тоном, отлипая от него. Глаза ее, как показалось – нет, как верилось, — сверкнули обещанием.

— М-м-маша, — только и смог промычать он и потянул вниз свою джинсовую куртку, на пару размеров большую, но, с его точки зрения, удачно скрывавшую странности тучной фигуры.

— А? — девушка рассеянно оглянулась.

— Что ты делаешь… — проговорил он.

— Да ладно тебе, — бросила она снисходительно и потрепала его по волосам. По его спине стекла ледяная струйка, и Борис поежился.

— Слушайте, может, хоть от ветра за углом спрячемся, — предложила Люба. Ее смутила сценка, которую разыграла Маша. Девица-то с прибабахом, охарактеризовала она Машу в самом начале знакомства, и чем дальше, тем больше убеждалась в верности первоначального мнения. Должно быть, мужики ломают головы, тщась понять, что стоит за ее закидонами. Хотя с Машкиной внешностью можно и позволить себе быть стервозной дурой, подумала Люба, испытывая ревность. Это вроде живости придает ее кукольной красоте. И рыжеволосая стерва это понимала. Раздраконила вот увальня, а тот стоит, совершенно офонаревший, и все тянет свой балахон вниз, будто куртка и впрямь может скрыть торчащее свидетельство его возбуждения.

— Так и скажи: страшно стоять на виду у всей деревни, — сказала Маша безо всякой связи с предложением Любы.

А и впрямь ведь страшновато, мысленно был вынуждена согласиться Люба. Хоть из-за окон явно нежилых домов за ними никто не наблюдал, зато сами окна выглядели достаточно зловеще, казались пустыми глазницами гниющих черепов. Заброшенные жилища лохматились на ветру сорванными листами шифера и гонта, щетинились зарослями сорняков на прогнувшихся хребтах крыш, скрипели перекошенными ставнями, стенали дверьми, шелестели пожухлой листвой поеденных паразитами кустов у ввалившихся внутрь ворот. Люба всматривалась в окна в параноидальной уверенности, что увидит в них материализующиеся из ничего лица одичавших селян.