И он нашептывал. Маша помимо воли напрягала слух и тщилась понять, как-то осмыслить значение невразумительного – пока – гула. Он казался жутковато значимым. Маша твердила себе, что это все впечатлительность и нервное истощение – к Алениному снадобью-то давно не прикладывалась – вон, Любка с Борькой ничего такого не замечают и думают, судя по их окоченелому виду, только о стакане чаю, рюмке водки да тепле хорошо протопленного дома. И нервничают, то и дело поглядывая на дорогу, по которой должны вернуться куда-то запропастившиеся парни. Вообще, если принять во внимание видимую заброшенность села, долгое их отсутствие вполне объяснимо – что-то она нигде не видела указателей типа «Живые – сто метров вправо». Однако от осознания этого продрогшее тело не перестает бить дрожь, солнце и не думает высушивать тряпку туч, а дождь не намерен прекращать изливаться на изъязвленную лужами грудь земли, верно?

Маша первой их увидела, и вскрикнула, и засуетилась вокруг сумок с поспешной неловкостью, отчего так ни одну и не взяла, и стала у горы поклажи с видом растерянным. Как ни жаль, придется еще немного помокнуть. Под нашептывание леса, подумала она испуганно.

Через пару минут парни подошли достаточно близко для того, чтобы Маша сумела разглядеть ключи в руке Вадима, сжимавшей красный шнурок.

Хоть замок и заржавел изрядно, совладать с ним удалось. Шурик вынул дужку из петель и, широко размахнувшись, зашвырнул замок в грязь. Тот скрылся в пучине мгновенно, словно из-под поверхности жижи кто-то его на себя рванул, обрадовавшись нежданной поживе. Вадим, толкнув калитку, отошел в сторону. Калитка, подавшись во двор, уткнулась во что-то, оставив щель сантиметров в пятнадцать шириной.

— Вадь, попробуй еще раз, — сказала Люба хрипло. В горле саднило.

— Сам в курсе, — зло бросил он и толкнул калитку плечом. Что-то хрустнуло, подломившись. Оказалось, кусок сорванного с крыши замшелого шифера. Вадим помассировал плечо.

Маша видела, как перекосилось болью лицо Вадима, когда он мял свое плечо, но от комментариев удержалась – вид у парня был такой, что, казалось, он готов взорваться. Запалом она быть не собиралась.

— Давай, Машк, дуй вперед. Хозяйка как-никак, — проговорил Вадим посиневшими на холоде губами, и Маша задалась вопросом, соизволит ли Любка растереть парня или заблуждается на счет того, что мужик не может заболеть банальной ангиной.

— Не скажи, — ответила Маша. — Обретаться здесь тебе придется, вот сам и дуй. — Она демонстративно завела руки за спину, отказываясь принять ключи, которые он ей протягивал.

— Так. Мне плевать, кто здесь теперь хозяин, и не загораживайте проход. И я согласна войти первой, — Люба бросила на Вадима взгляд, от которого он отшатнулся.

— Да пожалуйста, — он шлепнул по протянутой ладошке девушки, и ключи оказались у нее.

Она оттолкнула Вадима левой рукой, Машу – правой, и устремилась к дому, по щиколотки проваливаясь в грязь и то ли не решаясь ступить на дощатый настил навроде тротуара, то ли попросту не заметив его.

— Э, а сумари? — крикнул ей вслед Вадим и поспешил к ней, сам, впрочем, не взяв ни одной, заметив, что девушка застыла у двери, уже на крыльце.

Остальные всё мялись, не решаясь войти во двор. Наконец, Вадим махнул рукой, и Маша с Шуриком, а за ними и Борис, присоединились к парочке на крыльце. Борису места под навесом не хватило, и ему пришлось разглядывать удивившее и напугавшее Любу существо со ступенек. Вода ледяной струйкой стекала ему за шиворот, но попросить остальных потесниться он не решался – в лучшем случае, засмеют.

— Мы вот думаем, живая она или дохлая, — сказал Вадим и ткнул пальцем в застывшее, похожее на поеденное молью чучело, животное, забившееся в угол крыльца.

Оно таращилось на пришельцев огромными, тоскливыми глазами лемура. Существо было мокрым и изможденным настолько, что строение скелета было вполне наглядным. Одно его ухо, надорванное, воспринималось не как уродство, а как особенность вида, дыра с другой, вытянутой, как у рыбы, головы, казалось, не свидетельствовала в пользу того, что на ее дне находится функционирующий слуховой аппарат. Ноздри животного были зарубцевавшимися ранами, а нижняя губа свисала драным лоскутом, обнажавшим мелкие зубы; один клык был немного вывернут и сломан на конце.

— Мурочка, — пропела Люба и протянула к животному руку.

— Да не трожь ты ее. Наверняка паршивая, — сказал Борис с омерзением в голосе, и Люба отдернула руку. Кошка с трудом оторвала от пола тощий зад и явила куцый обрывок хвоста, купированного скорее каким-нибудь псом, чем ветеринаром.

— Бр-р-рысь, — сказал Вадим, и кошка, вздрогнув, вспрыгнула на балку над их головами. Там животное уселось и принялось вылизываться, хрипло урча.

— Надо же, — проговорил Шурик. — Какая преданность. Чуть не подохла. — И внезапно выпалил, скорее, чем подумал: — Ну да, сушеные крысы – хреновая замена вискасам.

— Чего? — брови Бориса поползли вверх, с них на лицо покатились капли. Борис стер их быстрым движением руки и уставился на Шурика с подозрением.

— Так, вспомнилось некстати, — Шурик махнул рукой: не стоит заострять внимание.

Люба вставила второй ключ в замочную скважину, провернула пару раз. Вынув, передала Маше, и та, пожав плечами, сунула их в карман курточки. Маша ступила в кучу опилок и разноцветной шелухи нескольких слоев краски – не прибудь они, кошка, в тупом стремлении во что бы то ни стало пробраться в дом, процарапала, прогрызла бы нижнюю филенку насквозь, и да этого момента было совсем чуть.