Брат не стал ставить мне второй фонарь, а просто оттащил меня от Глеба. Все трое были растеряны, я это видел. Я почувствовал, что до них что-то дошло. Брат пошёл к костру, Борис молчал, а Глеб всё ещё бурчал, потирая скулу. Он сказал, что я чуть не выбил ему зуб. Я уже отошёл и почти успокоился, но про себя отметил, что отстоял себе статус больший, чем клеймо простого рыбацкого подмастерья, и пусть за вечерней бутылкой водки под уху, которую сварил Виталий, мне много чего навысказывали, я понял, что победил.

Я победил свою ненужность, никчёмность в конкретном виде досуга, который мне был неинтересен, но за что меня никто не смеет принижать. Нормальный такой для себя вывод. И ещё один вывод сделал из всей этой заварухи: я увидел, как образуется большинство - стихийно, по закону симпатий. И это большинство возглавил брат, что мне было особенно неприятно, но пришлось проглотить эту пилюлю, как проглотил свою Глеб.

Виталий завёл старую пластинку о том, что раз я сам дурак дураком и пока никак себя не проявил, то должен слушать опытных рыбаков. Типа вот когда опыта наберёшься, тогда и... Он долго пел свою песню. К концу первой бутылки его занудство пошло на убыль, и когда в бутылке показалось дно, ушёл спать. Я вспомнил, как точно так же брат отчитывал меня в детстве, когда я на турнике крутил "колесо", а точнее, старался, пытаясь забросить ногу на перекладину. Чую, налицо были последствия Виталькиного воспитания. Не зря его мать несколько лет долбала мою - вот и своему сыночку вдолбила, что один только он такой правильный, а все остальные так себе.

И Борис оказался тем ещё налимом. Прозвал я его так потому, что он весь вечер молчал. На самом деле я уже не злился, а только делал вид. Я сказал Борьке, что у него сейчас вырастут усы, как у налима. По мне, эта рыба хороша исключительно в консервированном виде. Борис сравнения не понял и продолжал молчать. Глеб всё так же потирал скулу, а я вспоминал Коляна с Вованом - справедливых детских рефери, которых мне сейчас так не хватало. Я извинился, обернул всё в шутку, но остался при своём: Лука был не прав, когда решил показать превосходство.

Борис достал вторую бутылку водки, мы начали её, и я с воодушевлением подхватил оставленный братом флаг вечернего занудства. Я кто, по-вашему, - ученик? А вы - апостолы? Был один такой, Первозванным звали. Пришёл на Русь проповедовать, дескать, новое учение. А поскольку был рыбаком, то и научил народ, на мою голову, ещё и этой забаве. То-то рыбаков в стране, как глистов в навозе. Плюнуть некуда, чтоб не попасть. Даром что ли водными просторами страна исчерчена вдоль и поперек! А слабо по воде аки посуху? А слабо души человеческие на солнце подвесить всем на обозрение или подцепить их, например, на тот же ваш грёбаный перемёт и попробовать в качестве наживки? На какую душу лучше всего клюет? А, может, для начала подкормить её, грешную? Высмеянный Учителем рыбак-апостол меня учить будет? Вот ещё!

Я занудствовал долго, хлеще, чем брат, который давно уже спал и наверняка наутро обо всём забудет. И Глеб с Борисом тоже забудут: для них это рядовой эпизод. Но не для меня. От всей этой фигни я надулся, как шар, и чуть не лопнул. А всё из-за желания пробить брешь в стене большинства. Безуспешно. Рыбак рыбака поддержит так же, как заботливый скотовод своё поголовье. Чёртовы рыбалки, зачем я только соглашался!

Но, несмотря на всё это, я любовался ими и думал: вот настоящее, вот идеальное. Идеальное нечто как достойная цель, которой не стыдно прихвастнуть, которую только и можно и должно ставить и достигать.

Каким бы ни было моё отношение к рыбалке, но слаженность друзей во всём, что касалось этого ремесла, вплоть до мелочей - выбрать снасти, амуницию, одежду, собраться в один миг и умчаться чёрт знает куда, - приводила меня в почти гипнотическое состояние...

Я подозревал про тёрки между Лукониным и братом. Все мои подозрения скатывались к покупке Виталием дорогого "Крузака"10 , который не давал покоя Глебу. На рыбалку мы ездили на машине брата, и Глеб, чтобы не проколоться со своей завистью, помалкивал, следуя известному правилу "а зовут меня Силантий с моей лошади слезантий". Мне вспомнились знакомые распри из истории Бориса про генерала с адъютантом, только наоборот. Соблазн воспользоваться был велик. Борис утверждал, что у генералов всё не так, как у остальных. Куда там - точно так же, и страсти всё те же. Человек не изменился за тысячу лет - почему он должен измениться за какую-нибудь жалкую пятилетку или две? Рассуждая таким образом, я попытался сработать на противоречиях, чтобы отвлечь внимание от себя. Типа я хитрый, типа старый приём "разделяй и властвуй" никто не отменял. Но безуспешно. Давнее соперничество по службе время от времени хоть и прорывалось в их мирскую жизнь, но за грань не переходило. Оба были рыбаками-фанатами, и на природе все рабочие моменты отступали на второй план. А Борис был удачным дополнением к ним, как будто дорисовывал окончательные штрихи к портретам обоих. И, повторюсь, то, что они втроём спелись, а я оказался вроде ненужного балласта, меня ужасно бесило.

Однажды на рыбалке Борис признался, что он никогда не ездил за границу.

– Отдыхал я как-то в Турции. Пляж - ерунда, одни камни. Из красивых баб только москвички. Остальные все местные. Но москвички потому и москвички: в Турцию едут, чтобы турка словить, да помоложе, - рассказывал Виталий, разжигая воображение.
– Лучше и не пытаться, если не хочешь турецкого ножа в печень. Москвички, сучки, к туркам липнут, как бубль гум к скамейкам в парке Горького, а наши ревнуют. Представляешь, за свою же соотечественницу нож в бок получить? Однако, в Таиланд за этим добром ехать надо. Или на Филиппины.

– Я тоже хочу на Филиппины, - замечтался Борис, вытаскивая из сетки очередного сазана, - никогда за границей не был.

– Ты бы ещё парочку жён заимел, и тогда точно можно забыть про заграницу. Тогда ты раб навечно, - подначивал его Глеб.
– Рыбу себе заберёшь. Отнесёшь жёнам - глядишь, и найдёшь приют у какой-то из них.

Через месяц после озвученных "мечт" Борьки Виталий с Лукониным протянули мне пачку денег:

– Передай Борису. На месяц в Таиланде отдохнуть ему хватит.