И главное, брела с таким видом, словно ей к ногам кирпичи привязали, хрюшка!

Павлик отбросил решительно нелогичные ревнивые мысли и нетерпеливо посмотрел на Штормовского.

— Господин генерал, если вы не можете принять решение, если этот вопрос находится вне вашей компетенции, я могу напрямую обратиться к Его Величеству. Вы знаете, мои связи позволят мне добиться аудиенции без всякой волокиты и в кратчайшие сроки.

Генерал поморщился, стараясь за недовольной гримасой скрыть острый приступ зависти: связи у выскочки и сопляка Эро, действительно, были весьма впечатляющие.

— Но мне бы не хотелось ставить вас в неловкую ситуацию, — плюнув на гордость и торопясь поскорее закончить надоевший разговор, Павлик решил немного подсластить горькую пилюлю. — Все-таки некрасиво обращаться к королю через голову начальства, вы так не считаете?

Штормовский гневно посопел, но вынужден был согласиться. Во-первых, особого выбора ему Эро не оставил, а во-вторых, Все-таки теплилась в душе надежда, что уж этот-то соперник зубы не в меру нахальному сыщику-то пообломает.

— Ваша взяла. Я отдам распоряжение секретарю. Шонаг Гринольв получит официальное приглашение в эфорат на разъяснительную беседу. В Ивский эфорат, — генерал гневно сверкнул глазом, но подчиненный только небрежно кивнул.

— В Ивский, так в Ивский… Могу я идти, господин генерал? У меня еще столько дел, — и посмотрел еще так, паразит, словно перед ним сидел не герой двух войн, увенчанный лаврами победы и награжденный Королевским орденом «За личные заслуги перед троном», а один из местных эфоров, стажер, мальчишка, мешающий своими досужими домыслами звезде сыска работать.

— Я вас не задерживаю.

Генерал Штормовский откинулся на спинку неудобного кресла и почти с завистью смотрел в спину Эро, который быстрым шагом, более всего похожим на медленный бег, покидал кабинет. Он был молод, умен и, что главнее всего, удачлив. Женщины его любили, друзья ценили, а враги уважали.

И только у своего начальства молодой сыщик вызывал головную боль. Может, оно и к лучшему? Может, и хорошо, что он решил уйти? Плевать на успех и лавры! Штормовский уже лет десять как вступил на тот путь, где более всего радуешься покою.

Генерал вздохнул, взял в правую руку перо и, склонившись над чистым листом бумаги, написал: «Его Величеству Илиодору Сияющему Третьему. Докладная». Посмотрел с секунду на строчку, которая норовила убежать вверх, покусал губы, после чего подробно, не забыв ни слова — ну, если не считать оскорбительных намеков в адрес генеральской жены — изложил содержание состоявшегося разговора, сделав в конце письма маленькую приписку: «По моему глубокому убеждению, давно ставший неуправляемым Пауль Эро ныне едва ли не опасен. По крайней мере, на той должности, которую он занимает. Осмелюсь рекомендовать Его Величеству предложить молодому сыщику покинуть эфорские ряды по собственному желанию».

— Вот так-то, — проворчал генерал, запечатывая письмо сургучом и завязывая на него шифровальную нить. — Еще посмотрим, кто кем покомандует, сопляк.

Что же касается Павлика, то он о мелочной выходке своего руководителя даже не догадывался. Он стремительно спускался в холл, чтобы успеть перехватить там свою непоседливую жену.

Жену! Губы дергались, пытаясь удержаться от улыбки, сердце колотилось, а глаза светились счастливо и недоверчиво. Неужели действительно жену?

Она повернула голову в его сторону, как только он спустился с последней ступеньки. Порозовела слегка под его горячим взглядом и одними губами произнесла:

— Привет.

Вместо ответа он качнул головой, преодолел разделяющее их расстояние и на глазах у зашедшегося в приступе любопытствующего паралича вахтера, притянул к себе свою глупую волчицу за талию и шепнул прямо в открытый то ли возмущенно, то ли удивленно рот:

— Так не пойдет.

Она растерянно моргнула, совершенно точно не понимая, что происходит.

— Урок первый, — Павлик рассмеялся, когда она испуганно дернулась, а потом нахмурилась, сердясь на свой испуг. — Мы же помним о том, что ты не умеешь любить, да?

— Помним, — кивнула торопливо, мило и немного смущенно улыбнувшись.

— Итак. Учимся любить, — собственное сердце предательски подскочило к горлу и увеличилось там в размерах. И от этого дыхание немедленно сбилось, а голос охрип. От этого или от того, что Сонья вдруг обняла его холодными руками за шею, прижавшись плотно невозможно мягкой грудью, и проворковала:

— Учимся. Обещаю быть очень хорошей ученицей.

Кто кого здесь учит вообще? Пауль бросил косой взгляд на вахтера, чей паралич медленно но верно трансформировался в предынфарктное состояние, и преодолевая искушение, хрипло проговорил: