— Ну же, Мария, не трусь, — усмехаюсь сама себе. — Нет ничего проще. Всего один шаг.

Всего. Один. Шаг. Я и делаю его. На твердую крышу. Подальше от пестрящей машинками пропасти. Запрокидываю лицо, высматривая первые всполохи.

Тяжелая рука ложится поперек живота. Я и среагировать не успеваю, как меня впечатывает в сильное мужское тело. Запах кофе, сигарет и его парфюма щекочет ноздри. А рваное дыхание – макушку. Прикрываю глаза, уже ничему не удивляясь. Он снова влез в мою жизнь. Без спроса, как обнаглевший мартовский котяра. Слепил меня из наспех склеенных осколков, сотворил новую меня, чтобы снова разбить вдребезги. Но теперь… Теперь пустить его обратно в свое сердце невозможно. Потому что нет сердца. Только мышечный орган для перекачки крови.

— Может в церковь сходить, — выдыхаю задумчиво. Рука на животе каменеет и он сам весь словно в статую превращается: затихает, а сердце ухает в груди так, что я спиной ощущаю его бешеный ритм. Так и до инфаркта недалеко. Что же ты делаешь, бестолочь? Ведь только недавно чуть на тот свет не отправился. И тут же криво усмехаюсь. Он снова втоптал меня в грязь, а я беспокоюсь о его здоровье. Дура. Какая же я неисправимая дура.

— Зачем? — спрашивает хрипло. И от его голоса, сорванного, как у загнанного зверя, смотрящего в черное дуло ружья, что-то сжимается внутри. Закусываю губу, радуясь, что он не видит моего лица, некрасивых слез, катящихся по щекам.

— Исповедаться, — на выдохе, давясь слезами. — Может, отпустит… — я не могу подобрать слов, чтобы договорить то, что не стоило говорить совсем. — Меня от тебя.

Игорь все понимает, будто давно научился читать мои мысли. А может и научился, кто ж его разберет.

— Вряд ли, — и вздох: то ли облегчения, то ли разочарования. — Ты вляпалась в меня, Марусечка, крепко и на всю жизнь. А я в тебя, — почти шепотом.

И сердце — сердце?! — срывается в галоп от таких простых и нужных как воздух слов. От слов, которые я как дура мечтала услышать от него все эти пять месяцев. Не набившее оскомину «люблю», давно потерявшее смысл. И сказанное совсем другой. А вот это…то, что ценнее любого признания. То, что и есть подлинным откровением. То, где настоящий Игорь Грозовский. Только мой. И закрыть глаза, представить, что так и есть. Что этот мужчина, рвано дышащий за моей спиной, принадлежит только мне. Весь: от пяток до кончиков души. Что мне больше не нужно его ни с кем делить. Вообразить хотя бы на мгновение, что я ничего не знаю. Что я ничего не слышала там, в квартире. Что я…

— Ты же боишься высоты, — хрипло куда-то в макушку. Горячие пальцы его гладят мой живот. И от его прикосновений простые мурашки по телу галопом, а внутри разливается огонь, грозящий сжечь дотла, если он и дальше будет так гладить…нежно и невинно.

— Больше нет, — я больше ничего не боюсь, даже потерять тебя. Потому что ты никогда не был моим. И не будешь. А все, что сейчас…наша близость, наш разговор, эти прикосновения, — все чужое, ворованное. И больно. Невыносимо. Но я молчу, закусив губу.

— Нет? — недоверчиво.

Но голос подводит, и я лишь отрицательно качаю головой.

— Тогда поехали.

Спросить куда я не успеваю. Да и не хочу, собственно. Пусть этот день будет его…для него. Еще один ворованный кусок счастья. Пусть так. Я перетерплю. Выживу снова.

А он привозит меня на скалистый берег с отвесными обрывами, у подножия которых беснуется море. На самом краю белой колонной взмывает маяк. И гром раскатисто смеется над нами.

Старый смотритель ничего не говорит, открывает железную дверь, пропуская внутрь. Твердая горячая ладонь не выпускает моей руки. А я не отрываю глаз от переплетенных пальцев: его смуглых и своих бледных, тонких. И щемящее чувство дежавю колет иголкой.

Мы поднимаемся вверх по винтовой лестнице с окнами, пропускающими блеклый свет сумерек. Молча, слушая лишь собственные шаги. У металлической двери останавливаемся. Игорь открывает ее, и мы оказываемся в тесной комнатке с низким потолком, небольшим столом и круглым иллюминатором. Несколько шагов, новая дверь и вот мы стоим на круглом балконе, опоясывающем маяк.

И в этот самый момент над линией горизонта вспыхивает ослепительный зигзаг молнии. Он расчерчивает распухшее тучами небо и рыжим всполохом стекает во взволнованное море. А следом – еще один, ветвистый, белоснежный. И снова – объятия с черным вздыбленным морем. И урчание грома лучшим другом.

Я замираю, не сводя глаз с чуда, разворачивающегося вокруг. Вцепившись в перила ограды с шальной улыбкой на губах. И все внутри рвется навстречу раскаленным вспышкам. Распахнуть руки и отдаться теплому ветру, обнимающему и ласкающему. И желание такое сладкое, притягательное. Но сильные руки поперек живота держат крепко, прижимают к мужской груди, в которой громко стучит сильное сердце. И я разворачиваюсь в его руках, заглядываю в рыжие смеющиеся глаза и…

— Все для тебя, девочка моя, — шепот, но такой громкий во внезапной тишине. И сердце, разбитое вдребезги его «люблю», подарованное другой, собирается из осколков где-то у горла, застревает колючим комком. Он помнит. Он все помнит…

— Хороший мой, — легкое прикосновение пальцев к щеке. Он перехватывает запястье и трется о мою ладонь. И так много хочется сказать, но комок в горле мешает. И тишина вокруг нарушается лишь тихим шелестом ветра и шорохом волн далеко внизу. И нашим дыханием, одним на двоих.

— Нравится?

Я лишь киваю, чувствуя, как закипают слезы на глазах. А он довольно улыбается и трется щекой об ладонь, едва не урча от удовольствия. А я не могу больше. И плевать, что снова будет больно. Сейчас, на этом чертовом маяке, под самым небом есть только я и он. И сейчас он принадлежит мне. И…