— Где он?

— В Млене, в гостинице «Перл».

— Так. Дайте ему пятьдесят плетей, и пусть убирается к черту.

В трактире мы снова садимся за стол у окна. Питер делает знак слуге, и тот приносит нам ужин.

— Кто такой этот де Ривак? — спрашивает меня Питер, когда мы остаемся одни.

— Самый опасный человек в округе. В его распоряжении четыре отряда головорезов. Он — один из первых помощников епископа Маринелло. Это он организовал охоту за мной и письмом, которое я вам передал.

— Значит, дальше он будет преследовать меня?

— Нет. За вами будут охотиться его люди. Сам де Ривак останется здесь. У него будет достаточно хлопот со мной и моими делами.

— Спасибо и на этом, — улыбается Питер Лачина.

Мы выпиваем, молчим немного, потом я спрашиваю:

— Так кто вы такой, Питер Лачина?

— То есть?

— Ведь вы не тот, за кого себя выдаете. Никакой вы не купец. Вы — военный и весьма высокого ранга. Вас выдает выправка, властность в жестах, голосе, взгляде… И то, как вы выхватили и держали пистолет.

— А кто вы такой?

— Граф Джордж Саусверк, лейтенант Серебряного полка мушкетеров гвардии его величества императора Лотарингии Роберта VII.

— Нет. Вы ведь не француз, не нормандец, не гасконец, не…

— Я — англичанин, более того, я — шотландец.

— Вот, вот! Почему же вы в Лотарингии, а не в Англии?

— Я служу императору Роберту и не делаю из этого тайны. Моему слову верят друзья и враги. А вот как быть с вами?

Питер Лачина задумывается, отпивает вина и говорит:

— Я понял вас. Вы доверили мне письмо вашей государыни и хотите убедиться, что оно попало в надежные руки?

— Именно так.

— Меня зовут Петр Лачиков. Я — боярин тайного приказа Великого князя Суздальского.

— Так вы — русский?

— Да.

— Вот в чем дело! А я-то думал, откуда вы знаете личную печать императрицы, да еще вдобавок назвали ее княжной? Вы знали ее на Родине?

— Да, — Петр мрачнеет.

— Интересно, как звучит русская речь? Вы не могли бы сказать что-нибудь на своем языке?

— Что ты можешь понять в русской речи, наемник? — говорит по-русски Петр, глядя мне в глаза.

— Достаточно, чтобы не принимать всерьез вашего оскорбления, — отвечаю я, также по-русски.

— Прошу прощения, — смущается мой собеседник, — но ведь, как ни посмотри, а вы служите за деньги. Вам все равно, где служить: в Англии, в Испании, в Лотарингии, в Ордене, в нашем княжестве…

— Если бы мне было все равно, то я, наверное, служил бы у себя дома.

— Почему же нет?

— Скажите, Петр, вы по роду своей деятельности бывали в Англии?

— Не приходилось, но я слышал, что это богатая, процветающая страна…

— Которой правит благочестивый Эдуард III и пресвитер Яков! С благословения пресвитера король отбирает дворянские грамоты и офицерские патенты и возвращает их только после принятия присяги на верность пресвитерианской церкви. А за тем, как соблюдается эта верность, королю и пресвитеру доносят тысячи шпионов.

— Вера, как и все остальное.

— Не совсем так, любезный Петр! Начнем с мелочей. Я должен носить камзол темно-коричневого цвета, черные сапоги с тупыми носками и низким, широким каблуком, серый плащ, черные перчатки, черную шляпу с высокой тульей и узкими полями. Волосы мои должны быть прямыми и на два пальца ниже ушей.

— К этому можно привыкнуть.

— Согласен. Привыкнуть можно ко всему. В том числе и к тому, что дома у вас не должно быть никаких книг, кроме Священного писания, что вино пить вы имеете право только по воскресеньям, а в остальные дни недели — только пиво, причем по пятницам и субботам — только воду. Можно привыкнуть и к тому, что петь вы должны только священные гимны, что с женщиной, если это не ваша жена, вы можете говорить только о спасении души, что, собираясь с друзьями числом более двух, вы должны только молиться и беседовать на божественные темы. А встретившись с кем-то один на один, не позднее следующего утра передать содержание вашего разговора священнику. Можно привыкнуть и к тому, что посещать брачное ложе своей супруги вы можете только ради продления рода, и для этого опять же священник должен благословить вас и указать вам соответствующие дни. А если кому-то: королю или пресвитеру — приглянулось ваше родовое имение, то вы никогда не получите этого благословения, и за отсутствием наследников после вашей смерти имение унаследует тот, кому оно приглянулось. Стоит ли говорить, что в этом случае смерть может последовать достаточно быстро…

— Неужели все так мрачно?

— Даже более того! Я сейчас высказал лишь малую часть. Теперь вы понимаете, что принять такую присягу я не мог. Меня лишили офицерского патента, дворянских прав, владения секвестровали, а сам я стал вне закона как опаснейший преступник.

— Но это ужасно!

— Это ужасно не столько для меня, сколько для самой Англии. Я и многие другие, гораздо лучше меня, покинули эту страну, и в других землях их с удовольствием приняли. Кто остался Эдуарду и Якову? Фанатичные тупые пуритане и хитрые приспособленцы, готовые за жизненные блага принять любую личину. Какие у них родятся дети и как они их воспитают? Англия обречена. А мой дом, моя Родина теперь здесь, в Лотарингии, и за императора Роберта и императрицу Ольгу я готов сложить голову, не задумываясь, чего не стал бы делать за «добрую старую Англию». Это несмотря на то, что там зарастают травой могилы не одного поколения Саусверков.