— Я понимаю, к чему ты клонишь, но это полная херня — люди все равно придумают себе Средний Эддаберг. И Старший Эддаберг. И будут хотеть в тот, воображаемый город. Я уверена, что Средний Эддаберг мало отличается от Младшего, но кто-то ведь верит в другое. И не лучше ли показать, как есть?

— Это твой Средний Эддаберг мало отличается от Младшего, — вздохнул Бэл. — А Старший ни один из нас вообразить не может, и все равно у каждого в голове есть свой Старший Эддаберг. А вот посмотришь настоящий Средний Эддаберг — и сразу туда захочешь, а там и в Старший.

Марш не смотрела на его лицо. Она смотрела ему под ноги, где еще один краб деловито дергал клешней шнурок его ботинка, словно тоже хотел что-то сказать.

Она не хотела в Средний Эддаберг. И в Старший. Она хотела в свой конвент, сказать там самой себе, что это она во всем виновата.

Дальше они шли молча. Марш думала, не поджечь ли еще четвертый дом и не написать ли на стене что-нибудь, что уведет следы.

Нет, не годилось — разборку закрыли, скоро последний выпуск Рихарда Гершелла. У нее не было времени исправлять свои глупости.

Старый Город замер в дружелюбном зимнем безмолвии. Марш замечала в траве зеленые глаза крабов и черные спинки норных зверьков, деловито шуршащих спящими стеблями. Пустые окна домов смотрели на нее с укором, но Марш не собиралась поддаваться сентиментальности и чувствовать себя виноватой перед домиками.

Бэл остановился. Показал на ржавую решетку у крыльца.

— Туда? — не поверила Марш. — Вы бы еще веток сверху…

Она осеклась. Разве она не делала так же? Пользовалась записными книжками и слитой из древних аккумуляторов химией для горючего. Старые способы, настоящие вещи. Настоящие решетки.

Бэл отодвинул решетку. Раздался протяжный визг ржавого железа, но Марш расслышала и другой звук — шорох автоматической крышки.

Люк открылся прямо у нее под ногами.

— Залезай, там ступеньки, — поторопил ее Бэл.

Она пожала плечами. Пусть будут ступеньки.

Никаких ступенек, конечно, там не оказалось, только железные скобы, вбитые в крошащийся бетон. Марш не стала испытывать судьбу и, спустившись достаточно низко, просто разжала руки.

Бетон шершаво оцарапал перчатки, земляной пол упруго толкнулся в подошвы ботинок, и пришлось схватиться за стену, чтобы устоять на ногах, но зато она прыгнула сама, а не упала.

От таких решений и были все ее проблемы, но Марш предпочитала об этом не думать.

Пока она отряхивалась, сверху раздался звон металла и короткое ругательство. Марш успела присесть за мгновение до того, как вырванная скоба пролетела у нее над головой.

— Надо крепче вбивать скобы или меньше жрать, — сообщила она тяжело спускающемуся Бэлу.

— Хера бы ты понимала, полные мужчины имеют коэффициент социальной привлекательности на пять процентов выше, — пропыхтел он, сползая по последним скобам. — У меня вот шестьдесят строчек, потому что у меня щеки правильной степени пухлявости и я хорошо шучу. А какой у тебя коэффициент социальной привлекательности?

— Отрицательный.

Бэл коротко хохотнул, и Марш с отвращением отвернулась.

Она не шутила.

Темный и короткий коридор упирался в старую механическую дверь. Дверь выглядела так, будто останется единственным, что останется стоять даже после бомбежки. Но звук она не могла задержать, и Марш отчетливо слышала лязг металла и чей-то усиленный микрофоном усталый голос. Видимо, Стравки еще не начали.

Она медленно сняла респиратор и убрала в сумку.

Что же, у нее будет время вспомнить, как обращаться с крестиком.

…

Освальд нервничал. Он нервничал последние несколько месяцев, и чем ближе был выпуск, тем сложнее ему становилось себя контролировать.

Это было плохо, потому что как выпускник реабилитационного центра он должен быть весел, обаятелен и исполнен благодарности к персоналу.

А если он не сумеет таким выглядеть, старый козел Гершелл его освежует, из кожи сделает коврик и постелет на пороге своего расчудесного дома в Среднем Эддаберге.

Вообще-то он ни о чем таком не рассказывал, но о доме знали все. Даже Арто откуда-то знала. Гершеллу следовало получше хранить свои тайны, но для рекламщика он оказался неожиданно непрозорливым — у него была самодовольная рожа, триумфаторская походка, даже пуговицы на пиджаке, казалось, по-особому блестели, и не заметить, что он возлагает на пенсию огромные планы стало невозможно.

Освальд предпочитал не сталкиваться с ним и его скорым триумфом.

У Рихарда Гершелла были колючие темные глаза, ему было едва за пятьдесят и он недавно оплатил курс омоложения, поэтому выглядел сорокалетним, но почему-то все равно казался Освальду очень старым. Не дряхлым, не больным и точно не мудрым, а просто старым. И от этого опасным. Был у стариков эдакий особый цинизм, и вот Гершелл был его воплощением. Старый циничный урод, от которого совсем не хотелось иметь тайн.

А тайны у Освальда были. Глупые, опасные. Если Гершелл о них узнает — Освальду даже посмертия в виде коврика не достанется.