— На прозайках, — напомнил Рома.

— Мог бы догадаться, не Херхоров все-таки. Проэты, ты и сам, наверное, почувствовал, складни складывают, чтобы в уши тебе легче втекало, а у прозайков слова рифмовать то ли не выходит, то ли не в кассу считается, и вообще, они циники все, и про это у них не очень-то пишется.

— Ну а почему прозайками-то называются? — недоумевал Рома.

— Я ведь тебе сказал уже, потому что не на одном духу пишут, как проэты. Прозайки остранить все норовят, фиги в карманах держат, хотя и без фиг на пальцах у них писало в руках, как смоква вяленая, — в общем, не по-людски у них творчество выходит, с потыками да с заиками.

— А-аа, зааа… — кажется, Рома хотел что-то спросить, но неожиданно и сам споткнулся обо что-то.

— Почему не прозаики? — помог ему Платон. — Хер их знает. Это до меня сложилось. Думаю, новый термин придумывать лень было, а чтоб как снаружи у лохоса принято — Устав не позволил. Вот прозайки с проэтами и вышли.

— А рудимент, как рудимент их выглядит? — не унимался Рома.

— Ну ты привязался с писсателями этими. Их все одно за второй круг не пустят. Их рудимент недососки даже факультативно не проходят. Так, любопытство одно. Праздное.

— И все же, — настаивал неофит.

— Ну, ты совало свое хорошо знаешь?

— А то, как не знать. Родное.

— Ну, представь, что вместо алой маковки на нем сублиматор стоит.

— Маковку представляю, сублиматор — как-то не получается.

— Сублиматор — та же маковка, — пояснил Платон, — и материал тот же, только в фигу маковка их сморщена от сублимаций постоянных.

— Тогда это и не рудимент вовсе, — резонно подметил недососок, — рудимент от рождения дается, а этот от сублимаций.

— Вот я те и говорю, не стоят писсатели эти того, чтобы время на них тратить. Я вот держал у себя парочку, но быстро разочаровался — писсатели в домашних условиях — сущий ад. То одно у них не так, то другое — стону много, а толку чуть. В общем, как ооцит ооциту скажу: сколько писсателя ни корми, он все одно: и нелюдим, и жаждою всегда томим, и от бабла добра не ищет. Иль от добра — бабла. И болью жжет… Геморрой, короче.

— А чего вы тогда с этим, — Рома кивнул в сторону красно-коричневых, — с Пронаховым возитесь? Мало того, что он весь левый какой-то, еще и гадости о вас пишет.

— За это и люблю. По мне лучше Пронаховы гадости, чем прелести Гайдаворовы.

— Но он же вас лохосу при первой возможности сдаст.

— Лохосу при первой возможности меня, да и тебя тоже, любой из адельфов сдаст — глазом не моргнет. А после этого красно-коричневого хоть образ в истории останется. И Братству эти ненаши, заступники левые, помогают так, что, будь моя воля, я бы всех наших, порази их Мамай, грантополучателей алчных, в общем всех этих дармоедов– пропазиционеров, я бы их всех в Нижний Дуат определил, в глушь Саратов, нет, дальше, в Прокопьевск куда-нибудь — учителями, в школу вечернюю.

— Помогают, дядь Борь? — не заметив сверкнувшей над головами пропазиционеров молнии, удивился Рома. — Да вы киселя объелись. Они же враги по определению.

— Враги по определению в Белых Столбах сидят, щи с пациентами прихлебывают. А в жизни диалектика, брат, тьфу, совсем ты меня заговорил — Устав нарушаю, — какой ты брат мне, ооцит-недососок. Так вот, откуда без врагов вектор возьмешь? Откуда о злодейских помышлениях своих узнаешь? Да понимаешь ли ты, как тяжело злодейства придумывать! А тут пригласил на вечерю тайную, потом двери в зал собраний перед носом закрыл — и получай такие таинства, Сен-Жермену, да что там Жермену, самому изначальному грандмастеру Хираму не придумать. Разве что крипто-хулиган Пердурабо [111] фантазией превзойдет.

— А я и не знал. Может, Пронахов ваш в кураже и шестки все эти придумал, от аварха до епарха?

— Ты на человека не наговаривай, хоть и красно-коричневый он. И на Устав не боггохульствуй. Кровью он писан. А вот териоморфные формы арканархов я во многом у него списал. И сами арканархи рады. И часть ритуалов от него пришли. И меню причащения.

Рома с возрастающим удивлением и почти уважением смотрел на широкое красно-коричневое лицо мэтра закулис.

— Что-то не похоже, что халява сегодняшняя его рук дело, — решил неофит.

— Конечно, не его. Этой халяве три тыщи лет с хвостиком. Я про другие причащения говорю, которые не только языком, но и телом.

— Да, Платон Азарыч, обаял вас кот Баюн. Глядите, как бы сурик его на вас не перевелся.

— За сурик, мон ами, можно так ответить, что потом всю жизнь не отмоешься.

— Вы чего, дядь Борь, я же о краске говорю.

— Если о краске говоришь, говори краска. Красная краска — говори красная, коричневая — говори коричневая, а суриком краску по ту сторону «» называть будешь, здесь Суриком одного очень уважаемого младоарканарха зовут. И не дай Богг ты его не в том контексте употребишь, в наказание будешь пальцы резать ЕБНу.