Шрифт:
— И он до сих пор… э-ээ, изобретает? — вовремя спохватился Рома, едва не впав в откровенную, а потому и опасную лоховщину.
Платон неожиданно рассмеялся и подчеркнуто добродушно сказал:
— Изобретает, как видишь. И Башня стоит. А ты сам не хочешь ли приобрести у него лохатор с инвертором?
— Да мне ни к чему пока.
— Пока, мон ами, быстро кончается. Оглянуться не успеешь, а лохос тут как тут лопочет.
— И что, инвертором его? — поддержал учителя Рома.
— Инвертором, инвертором, — голосом сплетницы пропел Платон и ткнул ученика в самую сердцевину его недоразвитого лоховища.
Они вернулись в обеденный зал. Раздача халявы уже началась. Все, за исключением арканархов, встали в общую очередь с алюминиевыми мисками и кружками. Товарисчи из красно-коричневых были, очевидно, ошарашены — что-что, а фуршет на олигархических тусовках был всегда самый изысканный, где бы он ни проходил: в Георгиевском зале Кремля, бывшем цеху заброшенного завода, на развалинах крепости или в бомбоубежище, на борту крейсера, в парке Ливадийского дворца и даже на Северном полюсе — везде и повсюду, чему бы ни была посвящена тусовка, еда присутствовала отменная, о которой лохос, даже со знанием о шести карманах и вожделенной мечтой о них, не мог и помыслить. И не в стоимости корзины было дело, а в духе церемониального потлача, когда эксклюзивное уравнивалось с простым, когда тертым жемчугом посыпали яичницу, зажигали свечи из цельного янтаря и порционно, каждая корка в фантике из золотой фольги, выдавали черный хлеб. Но то, что происходило на раздаче сегодня, очевидно, настолько выходило за рамки представимого, что главный хроникер-антагонист тримальхионовых пиров Пронахов, судя по его напряженному лицу, судорожно подыскивал какую-либо версию антинародного мифа. Если предыдущие филиппики хоть в какой-то мере скрашивались кулинарным опытом, то сегодняшняя халява ни на мем, ни на шин, и даже ни на крошечный йод не уклонялась от скудной примордиальной традиции, о чем, наверное, и шептал в Пронахово ухо исследователь ее приполярных областей бородач Негуд. Манная каша, политая красным киселем, и чашка молока — вот и все угощение — на таких фуршетах не всклокочешься.
Группа артизан противоположного лагеря с четко очерченной обидой на лицах кучковалась у стопки лотков, не решаясь, видимо, вступить в огражденную зону раздачи. Завидев Платона с учеником, от кучки отделилось несколько человек и, в секунду сменив кулинарную озабоченность на преувеличенное подобострастие, деятели искусств устремились к патрону. Понятно, что действительному хранителю церемониальных начал, епископу северо-восточного локуса и олигарху пятого начала, не с руки было выслушивать в данный момент замаскированные под просьбы восторги. Выставив спереди от себя повелительную длань, он невидимым форштевнем решительно разрезал кучку артизан и, взяв поднос с приборами, направился к источнику халявы.
Его мюрид, выдержав испытующие взгляды пропазиционеров [103] , двинулся вслед за учителем. Пробираясь к конвейеру, он едва не сбил какого-то седого большеголового ооцита без видимых знаков различия. В желтой курточке с большим набрюшным карманом, грубо зашитым суровой нитью, и небрежно повязанным платком в горошек, тот разглядывал что-то у себя на груди, а его рот источал произвольно нашинкованные слова, складывая их то ли в детские считалки, то ли в древние магические заговоры-обереги. Загадочный вид пожилого бормотуна в коротких штанах и усеянных звездными дырочками сандалиях настолько озадачил молодого недососка, что он стал про себя повторять сказанные этим бардом слова. У него получилось примерно следующее:
103
Пропазиционеры: если есть опазиция, то почему бы не существовать пропазиции. Когда есть contra — неминуемо pro. Впрочем, полезность про-, как и вред контра-, справедливо оспариваются истинными посвященными — адельфами. — Вол.
Рома обогнул старика и коснулся Платонова плеча. Наставник обернулся, Рома хотел задать вопрос, но услышал, как из него вместо вопрошания выталкиваются слова бормотуна «не звездите… отзмеены… отмолочены молнией».
— Э-ээ, понятное дело. Воздвиженского наслушался, — поставил диагноз Платон, — а ведь говорил я в свое время, что от этих проэтов [104] вреда больше, а пользой не воспользуешься, — заключил церемониарх, чувствуя уже не только в недососке, но и в себе первую цепочку делений проэтического вируса из отряда плеоназмов. — Кончать надо с проэтами этими! — пытаясь стряхнуть наваждение, почти выкрикнул он, но сразу за восклицательным знаком к нему пришло понимание, что вирус только окреп «с проэтами этими», а Воздвиженский, хотя и вздрогнул при нешуточной угрозе, поймав окончание фразы, не преминул тихо в кулачок хихикнуть.
104
Проэты сочиняют про это. Несмотря на дальнейшее объяснение Платона о характере проэтической речи, следует сказать, что сочинять «про это» может означать рифмическое осмысление образцов как таковых. Это — в переводе с греч. — «образец». — Вол.
Универсальный императив «пора кончать» все-таки помог. По-крайней мере они молча наполнили свои емкости молоком и кашей с киселем и также молча двинулись к столу.
Стол на четырех гнутых ножках во времена оны, судя по всему хромированных, а ныне — местами крашенных, местами черных, норовил взбрыкнуть. Расположив на столе приборы, Платон скрестил на груди руки и кивнул Ромке с тем, чтобы он сделал то же самое. Следуя за учителем, прижал к груди рукотворный косой крест и Ромка. Онилин одобрительно кивнул, затем взял левой рукой ложку, а правой — подбородок недососка. Деримович, показывая глазами на компанию опазиционеров, что расположилась за соседним столом, изобразил на лице недовольную гримасу и уже открыл было рот для возмущения, как наставник бесцеремонно дернул Ромкин подбородок вверх. Ученик клацнул зубами и покраснел.
— Хлебало не разевай, пока ключ к губам не поднесу.
Ромка послушался и плотно сжал челюсти, становясь похожим на лубочного арийца с бугристыми желваками.
— Красавец, — с одобрением сказал церемониарх и протянул ложку к сомкнутым губам неофита.
Столь же небрежно, действуя столовым прибором как фомкой, он разжал зубы Деримовича и оставил гнутую ложку у него во рту.
Ромка замычал.
— Все, открыты уста твои, восходящий, — торжественно произнес Платон и без промедления принялся за свою халяву.
Деримович, следуя примеру мастера, пододвинул к себе тарелку с кашей и стал жадно поглощать пятничную халяву.
Не успел он опорожнить тарелку и на треть, как ложка Онилина обрушилась на его светлое чело.
— Смотри! — взревел Платон. — Смотри.
— Куда, дядь Борь! — чуть не плакал недососок.
— На руку смотри, на руку, овулякр недоношенный, — говорил Онилин, точно гипнотизер водя своей рукой перед глазами ученика.
— И что?
— Какая рука, спрашиваю? — И наставник вновь вознес ложку надо лбом Деримовича.