— Впередсмотрительство и косоглядство, ультранеистовство и душегадство, — заключены в сем скопище заслуг, пусть он и не Платонов друг, но Кары грозной младший сын, вождь новый, старый господин, свобод поборник, перст страны, он рулевой срединного пути, магнит желаний, тяжесть поясов, надежда чепчиков, услада дамских снов, он… — Платон набрал воздуха для следующего периода, но ему пришлось прерваться, ибо кто-то осторожно потянул его за полу мантии.

— Я так и вознестись могу, Платон Азарович, — давайте ближе к делу, люди ждут, — почти ласково произнес Нетуп, и Платон впервые почувствовал ледяной холодок, пробравшийся к нему под жаркую мантию.

— Да-да, — собираясь с мыслями, согласился он, но удержаться от главной драгоценности интродукции все же не смог, ибо слишком долго шлифовал он бриллиант выпада, чтобы оставить его без света оглашения. — Он всем нужник, любитель дыр, противнику он моченый сортир, он арканархов величальник, начальникам всегда молчальник и всем молчалкам — грозный командир! — Платон выкрикнул последнюю фразу со сдержанной страстью, как какой-нибудь Чурайс на собрании миноритарных акционеров. — Его представляю, идущего по тонкому льду симпатий к кисельным берегам Млечной, локапалу северо-восточного локуса, пути постоянного Нетупа! — закончил оглашение Платон и воздел к потолку руки.

— Спасибо, спасибо, э-ээ, да… Платон Азарович. Даже за неприкрытую лесть… Молчалкам командир, — это, знаете, пока еще в отдаленной перспективе, хотя и торопят меня… — Нетуп задумался и по-стариковски подтянул согнутую руку к груди, — сами знаете где.

Опять эти игры в сухорукого, внутренне поморщился Платон, но на лице изобразил самое искреннее радушие.

— Да и не ожидал, право, что удостоюсь такого внимания от самого церемониарха. Жаль только, что не запомню титулов всех с каденциями и оглашениями, — продолжал Нетуп, соскальзывая с Уставной дорожки.

«Как же, — отметил Платон, — не запомнит. У него даже запятые пронумерованы — диктофона не надо».

— Идущий в Гору приветствует тебя, — сухо сказал Платон, возвращая оглашаемого на путь представления.

— Да-да, действительно, что это я, с лирикой в дела государевы, — произнес Нетуп почти заискивающим тоном, в котором Платону опять почудились нотки отложенного превосходства.

И руку из дыры наслаждения он вытащил до небрежения быстро и без всякого восторга в привычно-стеклянных глазах.

Изобразив протокольное восхищение сосабельностью неофита, Нетуп подмигнул церемониарху и, не дожидаясь стука его жезла, двинулся прочь, предоставив Платону в одиночку доиграть сцену показательной расправы.

Черная скорлупа отвердевших миазмов нерастраченной ненависти еще сильнее сковала его тело и душу. И у него снова, как и несколько лет назад, не было ответа на вопрос, туп или не туп Нетуп. Валяет ли он Ваньку, пользуясь врожденной способностью запирать каналы чужой ненависти, или же избран для работы с миазмами. Если избран, то кем? Эти полномочия имеются у раз-три-пять, ну десять… Можно, конечно, успокоиться, что Нетуп таким уродился, а значит, всех масштабов своего дара не осознает. А если его приняли, это… это совсем плохо. Два шамана в одном наслеге не камлают… Даже в таком большом, как северо-восточный локус. «Но тогда зачем его самого вернули в Братство?» — подумал Платон и поднял глаза.

На него смотрело простодушно-наглое лицо в крупных веснушках.

— Из стран рассеяния в страну россиянов, — копируя копию Первого Президента той самой Россиянии, сказал посетитель в коротких и не по размеру его обширного зада узких штанах с лямками. Из серо-синего реликта советского легпрома выглядывали толстые голяшки с рыжими щетинистыми волосами, а просторные бедра слишком двусмысленно распирали толстую материю.

Еще один гигантопиг [131] , подумал Платон и брезгливо поморщился. Что поделаешь, и таких поросят представлять приходится. Но только зачем его подтянули? Не за выслугу же лет? Давно пора списать. У него и рудимент-то неразвитый — разве что язык шершавый. Какой из него сосунок? Чистый клептарх. Такого разве что под свинью подкладывать, решил Платон и еще раз взглянул на Фредди Хока (также известного как Фрида), — вот даже лицом в подсвинка вышел.

И Фредди, словно бы стараясь оправдать характеристику церемониарха, вполне по-свински шмыгнул пятачком.

— А вы всё в сосалки играете?! Понравилось, остановиться не можете! Мало того что приезжаешь сюда, как на кладбище, так еще и правила соблюдай, мертвецом прикидывайся. Хе-хе, ну и где этот пальцесос? Как он, ничего прикладывается? — дребезжал Хок, бесцеремонно протягивая руку к завесе. — Вот я недавно такого… как там на вашей-нашей… фене… это… да, фаллофага, вот… — но тут словесный понос бывшего загребка-клептарха, иногда выдававшего себя за настоящего сосунка, прервал Платонов жезл, упершийся в толстое бедро. — Ты чего это, Бо?.. — срываясь в фальцет, возмутился Фредди, но тут металлическое жало еще сильнее примяло тон наглеца, — это… забыл, чееестно… а, Платон, Платон Азарович! — вспомнил Хок, и жало чуть вышло из рыхлой плоти, — больно же.

— Его высоконеприличие… — медленно, нараспев, начал Платон интродукцию, — примат греха и грех приматов, двуликий анус, афедрон меча, надежда тьмы, долина плача, анчар помойного ручья, исчадье чада, глина кирпича, кирпич без мастера, раствор без мастерка, крюк Крюгера, палитра дурака! — с чувством глубочайшего омерзения договаривал Платон свою возвышенную инвективу на представляемого.

Фредди Хок прослушал представление с тем же безразличным видом, с каким двадцать лет назад внимал отчетному докладу на комсомольском съезде.