— Хочет, хочет Карающая… — придя в себя, согласился Платон. — Третьим будешь. Первый Леной крещен, второй Обью стальной, а ты, брат, считай, самой Реей-Европой, Ра-рекой, Нижнею Волгой, Путой степной… — церемониарх вдруг посерьезнел, — Волгиным нарекаю тебя! — после строго выдержанной паузы торжественно возгласил мастер церемоний, игнорируя последний титул и пристально следя за желваками под тонкой кожей Нетупа: вначале — камень, потом — сыр, а потом и вовсе подтаявшее масло утоленного тщеславия.

И два адельфа, разделенные внешними правилами игры, сейчас, снова вместе, в том порыве игривой безмятежности, что объединяла их ранее в увлекательной, опасной и красивой игре, громко, сочно, продолжительно и бурно рассмеялись.

А когда закончили, перед ними полукольцом стояли отошедшие от Ромкиной анестезии адельфы и с любопытством, точно макаки в зоопарке, разглядывали странных, неприлично хохочущих и совсем безволосых собратьев.

Они остановились синхронно, точно по отданной кем-то команде. В один миг сделались серьезны.

И тишина сделалась абсолютной. Званые и не очень, избранные и призванные, холодные и теплые, старшие и младшие, начала элементов и элементы начал, — все в этот миг вернулись в то изначальное состояние, о котором говорил своему недососку его протектор, Платон Азарович Онилин. Неразличимыми, равными и свободными ооцитами, братьями на пороге Храама, чадами Ее неиссякаемой Дельфы… верными адельфами стояли они перед грозным ликом Маархи двух истин, отталкивающей и зовущей, рукой и мечом, силой и красотой, преклоняясь перед Матерью владычеств и повинуясь Владычице матерей.

Построенные невидимым командиром, по стойке смирно, вытянув подбородки, стояли адельфы. Лишь один Пронахов все еще пребывал в гипнотическом созерцании собственного пальца.

— Надо же! — сказал он с видом Ильича, пробравшегося тайными подземными тропами из Мавзолея в Манеж.

Не иначе рудимент проснулся — его слово, рассуждал Онилин, всматриваясь в лунатическое состояние Пронахова.

— Будь! — прошептал он ключевую мантру в сторону великого проклинатора.

Пронахов вздрогнул, изумленно осмотрел вытянувшихся супостатов и, быстро краснея, опустил руку.

— Надо же, и красно-коричневых румянец берет, — сказал Платон уже в полную силу и хитро, по-онилински, сощурился.

— Тайное заседание по Торжественной Передаче Приветственного Слова Больших Овулярий состоится в актовом зале, — прервал затянувшуюся сцену голос весталки.

Первыми, почуяв инфохаляву, бросились к дверям журнаши, опазиционеры и прочая наживка, стоящая во внешнем круге…

— Куда это они ломанулись, Платон Азарович? — спросил подоспевший кандидат-отличник, шлепая распухшей верхней губой.

— Незваные на тайное, ха-ха, собрание заспешили, в карцер прямо на ширы териарховы, званые ждут третьего звонка, а вот где тебя Пута носит, сосалище ненасытное, мне неведомо, — все еще пребывая в метафорической приподнятости, выпалил Платон.

— Умывался я, Платон Азарович, после этих.

— Как честная девушка, право, «после этих». То-то вместо положенных тридцати минут, больше часа «этих» обсасывал.

— Слушайте, дядь Борь, я вот про «этих» все спросить хочу.

— Спрашивай, только осторожно, — согласился Платон. — Как брату не отвечу, а что недососку положено — не тая скажу.

— Мне интересно, Храам, ну Братство ваше… да, наше… в общем, давно существует?

— Давно. По преданию — миллионов пять лет, ну а в реестрах пять тысячелетий — точно наберется, — не скрывая гордого волнения, ответил наставник ученику.

— Ну, мне столько не надо. Все одно — не проверишь…

Платон хотел было возразить, но вовремя вспомнил, что артефакты на ступени недососка предъявлять не положено.

— А при советской власти у нас в стране оно что делало?

— Да то ж самое, только больше по усам текло, а в рот мало попадало.

— Теперь хорошо, усы сбрили, всё куда надо течет.

— Да ты, златосос [138] , бра… — чуть не провалившись в титуляции, Платон все же успел перехватить брата странной метафорой, — брандспойт пословиц, а «про усы» хоть сейчас в Скрижали Правд вноси. Про усы сам придумал, или подслушал где?

— Да ведь логично это — сбрить то, что мешает, — невозмутимо отвечал Деримович.

— Ты логикой-то не сильно разбрасывайся, особенно по ту сторону «». Не думай, и среди лохоса умники найдутся, чтобы метафоры твои расщелкивать. Да еще такие, о растительности ненужной… Циничные. — Платон быстро и едко зыркнул в сторону отупевших от счастья красно-коричневых и неприятно, по-крысиному, усмехнулся.