– Молодой человек! Погодите! – заволновался он, весьма резво для своего почтенного возраста вскакивая из-за стола. – Не стоит ходить вечером с такими вещами по улицам. Мало ли что! Вы их оставьте у нас, а завтра…

– Ну, что вы, стоит ли вас затруднять! Подумаешь, деньги – пятьсот долларов.

Однако, оценщика такое небрежное отношение к подделкам и бижутерии не устроило, он схватил меня за рукав куртки, пытаясь удержать на месте.

– Эх! Была, не была! Знаете что, хотя сабля и отечественная – это совершенно точно, я на свой страх и риск, дам вам за нее триста долларов – только это моя последняя цена!

Я, не оборачиваясь, отрицательно помотал головой, вырвал рукав из цепкой ладони и вышел из магазина, проклиная себя за дурость и бессмысленную трату времени. Однако, старичок не сдался. Он выскочил следом и опять вцепился в меня, пытаясь удержать. Я невежливо его отстранил, сел в машину и уехал.

Антикварный магазин был недалеко от моего дома и минут через двадцать я, торопясь, открывал дверь квартиры, чтобы успеть к надрывающемуся звонками телефону.

Ордынцевой дома почему-то не было. Я добежал до телефона:

– Слушаю!

– Добрый вечер, – пророкотал приятного тембра хорошо поставленный мужской голос, – будьте любезны пригласить к телефону Алексея Григорьевича!

– Слушаю, – повторил я.

– Я так и знал, что это вы! – обрадовался звонивший. – Именно так я вас себе и представлял.

Меня такое начало разговора незнакомого человека удивило, и я довольно холодно поинтересовался, что ему, собственно, нужно.

– Простите, сударь, я совсем забыл представиться, я поэт Иван Иванович Дмитриев!

– Как же слышал, даже, помнится, читал ваши произведения, – сказал я, не уточнив, что читал слабенькие стихи Ивана Дмитриева в «Московском журнале» за 1795 год.

– Очень рад встретить поклонника, – обрадовался Иван Иванович, – в наши дни не часто встретишь любителя поэзии!

– Как же, как же, я даже помню одно ваше стихотворение: «Пой, скачи, кружись, Параша! Руки в боки подпирай!» – порадовал я покойного поэта.

Возникла пауза.

– Да, Параша, – не очень уверенно сказал Дмитриев, – я что-то не припомню такого стихотворения…

– Зато я помню, читал в журнале Карамзина…

– То есть какого Карамзина?! – удивился Иван Иванович.

– Естественно, Николая Михайловича, других Карамзиных у нас вроде не было.

– Простите, вы что-то путаете, я не знаю никакого Николая Михайловича Карамзина.

– Очень жаль. Значит, вы не тот Дмитриев, чьи стихи я читал, – подвел я черту под разговором. – Чем обязан вашим вниманием?

– Ах, да, – вернулся на землю собеседник. – Я, собственно, звоню по поводу сабли, той, что вы продаете…

Теперь уже я не сразу нашелся, что ответить. Из всех антикваров только давешний старичок ею заинтересовался, и он же мог видеть номер моей машины, по которому меня можно было идентифицировать. Это было двадцать, от силы двадцать пять минут назад. Какими же возможностями обладал мой «поет», чтобы вычислить человека и его телефон за столь короткое время.

– Вы, что-то путаете, – наконец, сказал я. – Оружием я не торгую.

– Ну, что вы, голубчик, какое же это оружие, я слышал, у вас обычный сувенирный экземпляр. Я как раз собираю подобные предметы, и мы могли бы договориться. Что касается цены, то я за ней не постою, естественно, в разумных пределах.

– А, что вы считаете разумным пределом?

– Ну, есть, в конце концов, каталоги и общепринятые цены…

– А от кого вы узнали, что я продаю саблю? – задал я «невинный» вопрос.

Иван Иванович на секунду замялся, а я в это время лихорадочно вспоминал, кто кроме антиквара, мог видеть оружие. Кстати, ища через знакомых эксперта, я о самом «предмете» не распространялся и упоминал только о «холодном оружии». Саму саблю же никому не показывал и только тогда когда начал ее «исследовать», вытащил из шкафа, где она все это время стояла.

– …узнал совершенно случайно, – говорил между тем Дмитриев, – на днях, от одного нашего общего знакомого. Был в гостях и услышал разговор…

– И случайно догадались спросить, как меня звать и какой у меня телефон? – не удержался я от язвительного замечания.

Иван Иванович на мой саркастический тон никак не отреагировал и начал называть совершенно неизвестные мне имена людей, у которых он, якобы, был в гостях.

– Мне это ничего не говорит, – прервал я словоохотливые излияния.