В коридоре, где они стояли, воцарилось молчание.

— Ну хорошо, ты перечислил, — нарушая тишину, произнес Шен. — Что дальше?

— Ах… Я извиняюсь. Прости меня.

Шен вздохнул.

— Не понимаю, что за мысль внезапно засела в твоей голове. Я на самом деле никогда не винил тебя и не ждал этих слов. Может, пойдем лучше выпьем чаю или чего покрепче, и ты мне расскажешь, что произошло на собрании?

С этими словами он собрался пойти вперед, но его остановил голос Муана:

— Нет! Подожди.

Шен обернулся. Этот разговор на самом деле сильно напрягал.

— Я знаю, что ты не винишь меня. Но именно поэтому мне так важно услышать эти слова!

— Какие слова? — спросил Шен, устало потирая переносицу.

Он бы еще понял, если бы Муан выпил и решил поговорить по душам. Но не похоже было, что Муан успел приложиться к чему-либо, разве что головой где-то ударился.

— Что ты прощаешь меня.

— Ты же в курсе, что, чтобы говорить такие слова, надо первоначально кого-то в чем-то обвинять или затаить обиду? Ты противоречишь здравому смыслу, утверждая, что веришь, что я не виню тебя, и вместе с тем просишь произнести, что я тебя прощаю.

Муан озадаченно молчал.

— Тебе обязательно вечно все как-то выворачивать? — затем раздраженно спросил он. — Я, вообще-то, пытаюсь быть искренним!

— А больше похоже, что ты пытаешься очистить совесть, словно прощаясь перед дальней дорогой.

У Муана стала пульсировать жилка на виске. Признаться он думал, что совершит довольно сильный и благородный поступок, придя и вот так попросив прощение. Однако почему-то этого оказалось недостаточно для взаимопонимания, и Шен не выглядел растроганным.

— Какую цель ты преследуешь? — склонив голову на бок, словно изучая его, спросил Шен. — Тебя на самом деле беспокоит, что я думаю? Или ты просто хочешь успокоить свою совесть?

Муан молчал, осознавая себя полностью сбитым с толку.

— Пойдем пить чай, — вздохнул Шен.

— Так ты не скажешь, что прощаешь меня? — озадаченно протянул Муан, плетясь за ним по темному коридору.

Они вышли в чайную комнату, в которой горели синие фонари, установленные в окнах (остались с праздника Яркой Луны, чего добру пропадать) и жаровня дышала жаром.

— Я ведь искренне пытался извиниться, — продолжил Муан.

Волчара, разлегшаяся на большую часть дивана, подняла голову, завидев заклинателей, а затем потянулась, вытягивая лапы и хвост, и заняла собой вообще весь диван.

«Может, сесть на нее сверху? — предположил Шен. — Или все же устроиться на ковре?»

— Ты вообще меня слышишь? — уточнил Муан.

— Слышу, — подтвердил Шен, решивший все же уступить диван Волчаре. — Просто не хочу отвечать.

— Но почему?

— Ты тоже не ответил на мой вопрос, — после непродолжительного молчания, отозвался Шен.

Он подлил в чайник горячей воды.

— Мне важно, что ты думаешь, — на сей раз без промедления ответил Муан. — Даже очень важно.

— Правда? — произнес Шен, пододвигая к нему пиалу. — Тогда ответь на еще один мой вопрос. Что тебя беспокоит?

Муан непонимающе нахмурился.

— В последнее время ты ведешь себя как-то взвинчено. Что тебя беспокоит? Если тебе так важно мое мнение, почему ты не поделишься со мной?

Этот вопрос не покидал Шена последние дни. Он не мог не заметить, что Муан как-то переменился. Похоже, какие-то свои мысли тяготили его. Шен все ждал, может, Муан расскажет ему? Шен в принципе был не из тех, кто задает какие-то личные вопросы. Он просто не был уверен, что имеет на это право. Если человек захочет поделиться, разве нужно вообще задавать вопросы? Поэтому он ждал какое-то время, надеясь, что Муан дойдет до мысли поделиться с ним тем, что его беспокоит. Но тот все ходил вокруг да около, так и не говоря по существу.

Старейшина пика Славы долго молчал. Шен успел выпить четыре пиалы чая и прийти к мысли, что, насколько бы ни была хороша пиала с карпами, удобнее пользоваться кружкой. Он уже почти было забыл, чего, собственно, ожидает и почему за столом царит такое молчание, когда Муан все же решился сказать:

— Я… боюсь.

Шен непонимающе нахмурился.

— Боишься? Ты?

Эти слова никак не вязались вместе.

— Я боюсь смерти. Боюсь, что близкий человек умрет, а я ничего не смогу поделать.

Беспокойство кольнуло сердце Шена.

— Ты говоришь об Эре? С ней что-то случилось?

— Нет… И я не говорю ни о чем конкретном, но бессилие перед смертью, когда я думаю даже о возможности этого, сводит меня с ума, — Муан с отчаянием посмотрел на него, словно старейшина пика Черного лотоса способен был дать ему какую-то надежду.

Шен ответил после небольшой паузы:

— Все боятся смерти, это естественно.

Муан уже хотел было возразить, но Шен продолжил:

— Но есть вещи, которые люди не могут контролировать. Вообще-то, на самом деле, единственное, что нам точно принадлежит — это тело, — здесь он осекся, подумав, что даже его тело принадлежит другому человеку. — Тело и то, что внутри. Над этим у нас есть власть. Все остальное не принадлежит нам, как бы мы того ни желали.