Дальше в записную книжку были занесены маршруты:

Улица Сергиевская, дом Хвостовой (Чайковского, 20), — в 1839 году снимала квартиру Елизавета Алексеевна Арсеньева и часто гостил Михаил Юрьевич: приезжал к бабушке из Царского Села — и лошадьми, а не на поезде. А лошади у него были первоклассные: однажды за санями Лермонтова (он ехал с друзьями) погнался на своих санях великий князь — не догнал.

Английская набережная (набережная Красного флота, 4) — дом графа Лаваля. При входе два черно-красных льва. Каменные ступеньки рассыпаются. В щелях — мох. Из такого же, как львы, гранита — балконы. Дом сохранился, ремонтируется. Совсем рядом с Сенатской площадью, на которой в декабре 1825 года построились восставшие полки, а из дома Лавалей должен был прийти Сергей Трубецкой — глава восстания. Отсюда уехала в Сибирь вслед за мужем Екатерина Трубецкая. Бывали здесь и Карамзин, и Одоевский, и Вяземский, и Мария Волконская, и А. И. Тургенев, и Лермонтов. На балу в этом доме произошла ссора Лермонтова с Барантом. Встреча Натальи Николаевны, уже Ланской, и Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой. «До того как начался вечер, был обед, — пишет Наталья Николаевна мужу. — В течение всего вечера я сидела рядом с незнакомой дамой…» Это и была графиня Воронцова, которую Наталья Николаевна вначале не узнала. Они долго беседовали, и как пишет потом Наталья Николаевна в письме: «Несколько раз она брала меня за руку в знак своего расположения и смотрела на меня с таким интересом, что тронула мне сердце своей доброжелательностью». Встреча эта была спустя двенадцать лет после гибели Пушкина. В бывшем доме Лавалей сейчас исторический архив. Мы в дом заходили — мраморная парадная лестница, две белые колонны, переходы, окна на Неву. Мы прошли по комнатам. Нашли столовую с живописным фризом, в которой, по нашим понятиям, мог происходить обед. Зал для празднеств, где рядом сидели и разговаривали Наталья Николаевна и Елизавета Ксаверьевна. Густо расписанный потолок, плафоны, камин. Молчит зал в особняке Лавалей, молчат мраморы. Висят, как в память о былом, портреты Сергея Трубецкого и его жены Екатерины Трубецкой, в девичестве — Лаваль.

Дворцовая набережная, 30, — у графини Воронцовой Дашковой 9 февраля 1841 года был великосветский бал. Среди приглашенных — опальный Лермонтов, днями приехавший с военных действий на Кавказе в Петербург. Присутствовали и особы царской фамилии, которые по словам самого поэта сочли его появление на балу «неприличным и дерзким».

Улица Галерная (Красная, 53) — квартира Пушкина, куда он с молодой женой переехал из Царского Села, с дачи Китаевой. Первая семейная квартира Пушкина в Петербурге. Дом на улице Красной сохраняет свой как бы первоначальный облик. Из белого мрамора памятная доска: «В этом доме жил Александр Сергеевич Пушкин в 1831—1832 г.».

Мы постояли, поглядели на дом — время его изогнуло. Парень в спортивной куртке сидел на модном спортивном мотоцикле, прямо напротив входных дверей. Одну ногу выставил на тротуар и беспрерывно подкручивал ручку газа. Шум мотоциклетного мотора наполнял улицу.

Мы ждали, когда парень уедет, чтобы дом сфотографировать. Парень не уезжал и все подкручивал и подкручивал газ. Наконец причина сего явления обнаружилась — сигнал: из дома Пушкина, и, может быть, даже непосредственно из квартиры поэта, выбежала девушка в вязаной полосатой фуфаечке и в черных хлопчатобумажных штанах, не доходящих до щиколотки. Впрыгнула на заднее седло мотоцикла. Потом оба — парень и она — надели защитные шлемы. Девушка обняла парня, прижалась к нему, и они, охваченные еще более возросшим грохотом мотора, помчались по пустынной улице.

— Интересно, как бы оценил такую вот стремительную, современную любовь Александр Сергеевич? — сказал я. — Грохочущую на весь город?

— Не сомневаюсь — с восторгом. Может быть, он все это сейчас и видит вместе с нами. «И в занавеске, как сверчок, пылает Пушкина зрачок…»

— Тебе не кажется, что это уже чересчур? — И я взглянул на Вику, изобразив на лице сомнение.

— Чересчур что?

— Мистика, — пожал плечами я.

— Не остывайте, не отступайте… — начала говорить Вика.

Парень резко развернул мотоцикл и мчался теперь обратно. Когда парень и девушка поравнялись с нами, Вика надавила на кнопку затвора фотоаппарата:

— Я — за молодость. За постоянство новизны.

Дальше у нас была записана Конюшенная церковь, троллейбус пятый номер до Невского проспекта и — пешком.

Конюшенная площадь. Дома Конюшенного ведомства и церковь Спаса.

Вика осталась на площади, занялась съемкой. Я направился к церкви.

В Конюшенной церкви сейчас Ленгидропроект. Мне разрешили войти. Бледно-розовые мраморные колонны, купол в коричневых тонах поделен на мелкие квадраты, в них — херувимы. Длинные, по всей окружности, хоры. В здании около сотни рабочих столов.

Сотрудники узнали, что побудило меня сюда прийти, — смолкли пишущие машинки, счетно-решающие механизмы, перестали двигаться линейки на чертежных досках, — и в бывшей церкви наступила тишина и неподвижность.

Купол был перекрыт сетью: сам купол, живопись на нем — разрушались, и сеть была натянута в целях безопасности.

Люди смотрели на меня виновато. И так, под эту виноватую и как бы извиняющуюся тишину, я и ушел из церкви Спаса Конюшенного ведомства. Может быть, отдать церковь верующим?

Родился Пушкин в день Вознесения, о котором в библейских сказаниях написано: «Больше они не увидят лица его, не услышат его голоса, но в сердцах их горели слова его: «Я с вами во все дни…»

Пушкин считал, что самое важное в его жизни постоянно совпадало с днем Вознесения. Любил повторять:

— Все это произошло недаром и не может быть делом одного случая.

В нескольких десятках метров от входа в Конюшенную церковь висит ящик, простой, синий, как и любой почтовый, но только этот площе. На нем написано: «Ящик для найденных документов». Сбоку черной краской помечена цифра 46.

— Порядковый номер, — говорит Вика. И, очевидно, Вика права.

Подобный ящик мы увидели впервые. Он совсем недалеко от квартиры Пушкина на Мойке. Вдруг случится такое — в одно сказочное утро кто-то совсем никому неведомый опустит в ящик тетрадь, ту самую недостающую тетрадь дневника Пушкина, которую ищут, правда, отдельные энтузиасты, вот уже более ста лет; ищут и надеются, что она существовала, но была потеряна. Ищут во многих странах мира, последний раз — в Англии. Дневник А. С. Пушкина. И в одно сказочное утро служащие бюро «найденных документов» придут к ящику, помеченному цифрой 46, чтобы проверить его содержимое, а в ящике, к радости и торжеству энтузиастов, и окажется недостающая часть дневника поэта — тетрадь № 1. Есть тетрадь № 2. Она хранилась у сына поэта Александра Александровича Пушкина, затем перешла к дочери поэта Марии Александровне Гартунг. Мария Александровна завещала ее внуку поэта Григорию Александровичу, а он передал ее в Румянцевский музей уже при советской власти.