Мария легко поддалась иллюзии, от которой не свободны были многие демиане… Она решила, что сотворила себе друга, не задумавшись о том, что отражение собственных грез и идей другом быть не может.

– Да, хозяйка, - звучал музыкальный голосок.
– Конечно, моя леди.

Грегор соглашался с ней потому, что она так хотела, а она слушала его, потому что желала забыть, что куклы могут только так – и не иначе. Что они – отражение хозяина. У них нет собственных желаний. Они – куклы.

Маленькие и слабые, не годились они и в слуги, но Грегор делал все, чтобы угодить хозяйке, которую звал «моя леди». Конечно, эти живые игрушки всегда выполняли волю создателей, но не все проявляли при этом столько рвения. Может быть, некое подобие желаний у него все-таки было?

И не думая, не рассуждая, не желая понимать, Мария пыталась рассказать мальчику-кукле о том, что ее мучило вот уже несколько дней…

– Он обязательно придет сегодня вечером, вот увидишь, - убежденно повторяла она, и Грегор мелодично отвечал: «Да, моя леди».

Мария ждала. Она ждала, ждала… Но Элиот не пришел. Не пришел и на следующий день. И на следующий…

В старой часовой башне возле Четвертого моста не спала колдунья – вновь сидела за заляпанным чернилами столом в окружении толстых книг и испещренных странными формулами бумаг и смотрела на алую розу. Неловко примостившийся перед ней на шатком стуле золотоволосый звездочет Элиот Эмиран с трудом подавлял нетерпение.

– Да, именно то, что нужно, - сказала наконец Аглая. – Я проверила… Я долго, тщательно проверяла. Этот цветок весь пропитан чувством. Весь. Чувством ярким, искренним, нетерпеливым. То, что нужно…

– И я надеюсь, что теперь вы наконец выполните свою часть договора, - с легким раздражением заметил Элиот.

Аглая осторожно опустила розу в длинный стеклянный сосуд, закупорила его. А потом из ящика стола достала пузырек с густой красной жидкостью. Встала, подошла к Элиоту, протянула пузырек ему. Он покосился на Аглаю, неуверенно принимая из ее рук странное снадобье.

– Это нужно выпить?

– Да. Прямо сейчас.

Она встала за спиной Эмирана, обхватила сзади его голову, сжимая виски кончиками пальцев.

Элиот неуверенно поднес пузырек ко рту… решился… проглотил жидкость залпом. Лицо его исказилось. Глаза закрылись, он обмяк в кресле без сознания. Но это продолжалось мгновение, юноша резко выпрямился, открывая глаза, полные боли… словно кто-то всадил в него с размаха незримую иглу. Аглая отпустила его голову.

– Вспомнили?

– Я читал сказку, - тихо ответил Элиот. – Ее написал Алекс Каэрэ… Сказка об упавшей звезде, которая стала земной девушкой и полюбила крылатого мужчину с холодных гор… Я не знаю, откуда Каэрэ взял этот сюжет, кто рассказал ему… Но он написал правду. Так все и было. Только… нет… не совсем. Там говорилось о том, что звезда родила сына и исчезла… умерла и растворилась в свете… или вновь стала собой и вернулась на небо. Но ведь это не все! А дальше было вот что… Мальчик рос, его стремление к звездному небу было жадным и неиссякаемым. Крыльев от отца он не унаследовал, а потому мог одно – изучать звезды, глядя на них снизу вверх. Он ушел. Отправился в города, в большую жизнь – учиться. Призвание оказалось сильнее всех препятствий. Он стал ученым, известным астрономом, посетил много стран. А потом… потом… Да что там – снова отправился в путь, потому что нигде на земле не находил покоя. Однажды корабль, на котором плыл звездочет, попал в бурю и затонул возле Восьми островов. Ему чудом удалось спастись, но он потерял память. Это я. Я не отсюда. Я сын звезды. И хочу вернуться туда, откуда идет к нам этот бесподобный свет. Мне ничего больше здесь не нужно…

– Даже эта девушка, Мария?

– Даже она.

– Любить вы не способны, - сказала Аглая, и это был не вопрос. Но Элиот призадумался.

– То, что вы все здесь называете любовью, – всего лишь высшая форма несвободы. Каждый поймет желание сбежать из тюрьмы, но попытайся сбежать от любви – и тебя назовут подлецом. Впрочем, есть здесь одно существо… она не похожа на других. И, думаю, могла бы меня понять. Я очень это чувствую – ее ощущение свободы… полета… хотя она добровольно позволила мужчине связать ей крылья. Ее зовут Роза… как этот цветок.

Элиот Эмиран снова закрыл глаза, уносясь мыслями за пределы этого мира, и, быть может, в своих мечтах он уносился туда не один.

– Любить приятно, - сказал он наконец. – Поначалу. С Марией было хорошо. С Розой было бы, видимо, лучше. Но что мне делать теперь? Мария горит изнутри. Но ведь так можно сжечь не только себя. А я должен гореть, не сгорая.

– Звезды должны светить и радовать глаз, а не сгорать. И даже не согревать, - согласилась Аглая. – Ищите свой путь. Для меня вы сделали все, что могли. Вы забрали любовь – и отстранились от нее, отдали как вещь. Не будем благодарить друг друга. Мы просто однажды сошлись в одной точке… и оказались друг другу одинаково полезны. Ведь в том, что я хочу сделать, я тоже вновь найду себя.

Он не приходил, и Мария растерянно бродила по комнатам. Потом вышла на улицу, так же бесцельно побрела куда-то по знакомым дорогам… Академия, оранжерея, яркие, украшенные зеленью дома, в которых живут друзья… она проходила мимо, не задерживалась нигде. Тревога превращала сердце в трепыхающегося от страха воробья, а где-то в его глубине уже рождалась режущая обида.

Мысль прогуляться до дома, где жил Элиот, мерцала и затухала, гордость возмущалась, надежда боялась раствориться в боли. Мария решительно миновала развилку, которая могла привести ее к тому самому дому, в котором есть скромная комната с лесенкой на крышу… Теплый ветер раздувал густые локоны, выбивающиеся из-под шляпки, гладил щеки, и столько солнца было вокруг, что Мария щурила глаза, которые слезились не только от яркого света.