— Господи, да что с тобой? Успокойся уже.

— Не могу. Старая перечница.

— Мы просто поговорили с ней, только и всего. Мы познакомились в галерее и разговорились об одной инсталляции.

— О какой? О тюке сена, поломанной терке или обоссанных штанах? Я же слышала, как снисходительно она с тобой говорила.

— Ничего подобного. — Он прихлебывает кофе, глядя на меня краем глаза.

— Что?

— Ну, выкладывай.

— Сегодня просто такой день. Случается со всеми. А я уж точно имею право.

— Конечно, — спокойно отвечает Пэдди. — Но у тебя как-то слишком часто.

— Простите! Так сегодня не мое время? Моя очередь завтра?

— Фой, ради бога…

— Прости, — говорю я, делаю глубокий вдох и прикрываю рот рукой, облокачиваясь на столик.

Я знаю, что я эгоистка. Жизнь изрядно пожевала Пэдди, выплюнув его обратно без обеих ног, а он знай себе посмеивается. Почему же я не могу быть благодарна за то, что у меня есть два живых и здоровых брата, две прелестные племянницы и племянник и я живу в одном из красивейших регионов Франции? У нас есть деньги — не много, но вполне достаточно. Сегодня такой солнечный день. Почему я не могу сосредоточиться на этом, а не на той боли, которая гложет меня каждую минуту?

Потому что я — это я, а он — это он, и этим все сказано.

— Не надо извиняться, — произносит Пэдди. — Давай поговорим. Если ты не можешь говорить со мной… как насчет Айзека?

— О чем еще говорить? Вы оба уже все знаете.

— Я не знаю, что это значит — потерять мужа.

— Это все равно что потерять двух детей или отца с матерью, только еще больнее.

— И как ты себя чувствуешь сегодня? — спрашивает он, потягивая кофе.

— Что, прямо здесь? Открытый сеанс психотерапии в кафе галереи? Только не говори об этом тому художнику с бородой, а то он захочет заснять нас для своей следующей инсталляции «Изучение отчаяния. В ролях: Фой Валетт и Пэдди Китон».

— Этого не должно было случиться. Он должен был быть сейчас здесь, с нами.

— Да, должен. Но его нет. А ты знаешь, что вчера сказал мне Айзек? «Фой, прошло уже восемнадцать месяцев». Будто у горя есть предел. Восемнадцать месяцев прошло, и о Люке можно больше не думать. Можно снять его пальто с вешалки. Можно отдать его туфли старьевщику, потому что они ему больше не. понадобятся, да? — Теперь я плачу уже по-настоящему.

— А ты не думала о том, чтобы посадить в саду дерево в память о нем?

— Еще нет, — я качаю головой.

— А может, нам развеять его прах возле тех деревьев, что мы посадили в память о маме с папой?

— Я еще не готова, Пэдди, — говорю я, снова качая головой. — Я знаю, что это глупо, но пока его прах в урне, это все равно как будто он еще дома.

— Но ведь его уже нет, — говорит он, кладя свою руку поверх моей и плача вместе со мной. — Его уже нет, сестричка. Я больше не буду об этом говорить, но хочу, чтобы ты знала — когда ты будешь готова, мы сделаем это все вместе. Мы все будем вместе с тобой.

Я киваю. На большее я сейчас неспособна.

Но теперь, выпустив пар, я чувствую себя немного лучше. Мы завершаем осмотр галереи, и я больше не делаю никаких замечаний, несмотря на то что знаю, что Пэдди ждет моих комментариев относительно пистолета, стреляющего дерьмом, или кучи поломанных карандашей. Мне теперь не до них. Я просто хочу домой.

Когда мы возвращаемся, Айзек все еще стоит на лестнице в салоне и чинит люстру.

— Господи, ты все еще там? — спрашиваю я, споткнувшись о пыльный кусок брезента, который он оставил у двери.

— Да вот одна розочка никак не держится. Как съездили?

Оглядываюсь, ища глазами Пэдди, и слышу, как он разговаривает в кухне с Лизетт и супругой Айзека Джо.

— Фигня, — отвечаю я. — Но Пэдди понравилось.

— Какой-то парень все время названивает тебе. Я оставил в коридоре его телефон.

— Кто это еще? Если снова этот дерьмовый каменщик, я скажу ему, чтобы спрыгнул с крыши.

Но на записке, которую я с трудом могу разобрать, кроме номера значится: «Кейден Коттерил. Позвонить срочно».

— Кто такой этот Кейден? — кричу я, но Айзек не отзывается. Из кухни выходит Джо с двумя чашками кофе.

— Привет! Хочешь кофе?

— Привет, Джо. Нет, спасибо. Ты не знаешь, кто такой этот Кейден Коттерил?

— Без понятия.

Джо удаляется в салон, а я снимаю трубку и начинаю набирать номер. Мельком гляжу на себя в зеркало и замечаю оставшиеся со среды кусочки штукатурки в волосах и пятно лимонно-желтой краски на шее. Последний раз мы красили в понедельник.

После третьего гудка кто-то берет трубку.