– Вы опять себя дурно чувствуете?

– Нет, - ответил Аггей Никитич, - я много думал о самом себе и о своем положении и решился идти в монастырь.

Немец при этом широко раскрыл глаза свои.

– В какой?
– сказал он.

– Я пойду там в какой-нибудь, - проговорил мрачно Аггей Никитич.

– Но зачем же именно в монастырь?
– заметил Вибель.

– Для успокоения души моей!
– объяснил Аггей Никитич.

Что-то вроде усмешки появилось на губах Вибеля.

– Монастырь, как я думаю, есть смущение души, а не успокоение, определил он.

– Но куда ж мне, наконец, бежать от самого себя?
– воскликнул Аггей Никитич с ожесточением.
– Служить я тут не могу и жить в здешнем городе тоже; куда ж уйду и где спрячусь?

– Спрячьтесь в масонство и продолжайте идти по этому пути! посоветовал ему Вибель.

– Этим путем я неспособен идти!.. Если бы для масонства нужно было выйти в бранное поле, я бы вышел первый и показал бы себя, а что иное я могу делать?

Вибель потер себе лоб рукою.

– Вот что пришло мне в голову!
– начал он.
– Если бы вы дополнили несколько ваше масонское воспитание.

– Для чего?
– спросил сурово Аггей Никитич.

– Для того, - продолжал Вибель неторопливо, - что, как известно мне от достоверных людей, в Петербурге предполагается правительством составить миссию для распространения православия между иноверцами, и у меня есть связь с лицом, от которого зависит назначение в эту комиссию. Хотите, я готов вас рекомендовать в оную.

– Но как же я стану распространять православие, когда сам его не знаю?
– возразил Аггей Никитич.

Тут лицо Вибеля сделалось строгим и повелительным.

– Вы не православие должны распространять, а масонство!
– проговорил он.

Точно бы светлый луч какой осветил лицо Аггея Никитича.

– Нет сомнения, что я готов; но не знаю, совладею ли с этим, - произнес он.

– Отчего ж вам не совладеть?
– возразил Вибель.
– Если даже вы совершенно неопытны в деле миссионерства, то мы станем снабжать вас в наших письмах советами, сообразно тому, как вы будете описывать нам вашу деятельность, а равно и то, что вам представится посреди иноверцев.

– Буду все описывать-с и исполнять все ваши приказания!
– проговорил Аггей Никитич, действительно готовый все исполнять, лишь бы ему спастись от службы и, главное, от житья в уездном городке, где некогда он был столь блажен и где теперь столь несчастлив.

– Не позволите ли вы мне написать о вашем предложении Егору Егорычу Марфину и доктору Сверстову - мужу gnadige Frau?
– спросил он.

– Непременно напишите!
– разрешил ему аптекарь.

Аггей Никитич, исполнившись надежды, что для него не все еще погибло, немедля же по уходе аптекаря написал письма к Егору Егорычу и Сверстову, сущность которых состояла в том, что он передавал им о своем намерении поступить в миссионеры аки бы для распространения православия, но в самом деле для внушения иноверцам масонства. Последние слова Аггей Никитич в обоих письмах подчеркнул. Ответ от Сверстова он очень скоро получил, в коем тот писал ему: "Гряди, и я бы сам пошел за тобой, но начинаю уж хворать и на прощанье хочу побранить тебя за то, что ты, по слухам, сильно сбрендил в деле Тулузова, который, говорят, теперь совершенно оправдан, и это останется грехом на твоей душе". Аггей Никитич очень хорошо понимал, что это был грех его, и ожидал от Егора Егорыча еще более сильного выговора, но тот ему почему-то ничего не отвечал.

На Тверском бульваре к большому дому, заключавшему в себе несколько средней величины квартир, имевших на петербургский манер общую лестницу и даже швейцара при оной, или, точнее сказать, отставного унтер-офицера, раз подошел господин весьма неприглядной наружности, одетый дурно, с лицом опухшим. Отворив входную дверь сказанного дома, он проговорил охриплым голосом унтер-офицеру:

– Здесь господа Лябьевы живут?

– Здесь, - отвечал тот не очень доброхотно.

– Ты можешь им доложить обо мне?
– спросил прибывший.

– Кто же вы такой?
– спросил, в свою очередь, унтер-офицер.

– Я Янгуржеев, приятель господина Лябьева; поди доложи!
– как бы уже приказал прибывший.

Унтер-офицер, впрочем, прежде чем пойти докладывать, посмотрел на вешалку, стоявшую в сенях, и, убедившись, что на ней ничего не висело, ушел и довольно долго не возвращался назад, а когда показался на лестнице, то еще с верхней ступеньки ее крикнул Янгуржееву окончательно неприветливым голосом:

– Их дома нет, болен Лябьев, не принимает.

– Как болен и дома нет?
– спросил было Янгуржеев.

– Так, не велено вас принимать, вот и все!
– объяснил солдат, сойдя с лестницы, и потом, отворив входную дверь, указал движением руки господину Янгуржееву убираться, откуда пришел.

– Отдай по крайней мере Лябьеву письмо от меня!
– снова полуприказал тот, подавая письмо, каковое солдат медлил принять от него.

– Да о чем вы пишете им?
– сказал он.

– Это не твое дело, дурак этакий! Ты должен отдать, - вспылил Янгуржеев и, бросив письмо на прилавок, ушел.