– Mais c'est fort dangereux! [236]

– Je crois bien, mais que voulez vous?.. Noblesse oblige [273] .

– Сергей Степаныч здесь?

– Говорят.

– Не говорят, а я сам его видел; он сегодня будет обедать здесь.

– Ах, как я рад этому!

Посреди такого галденья человек пять или шесть, все уже людей весьма пожилых, ходили с заметно важными и исполненными таинственности лицами. Из них по преимуществу кидались в глаза, во-первых, если только помнит его читатель, Батенев, с орлиным носом, и потом другой господин, с добродушнейшею физиономией и с полноватым животом гурмана, которого все называли Павлом Петровичем. Эти пять - шесть человек на адресуемые к ним вопросы одни отделывались молчанием, а другие произносили: "Nous ne savons rien!" [238] . Наконец появился Сергей Степаныч. Он прямо подошел к Батеневу и спросил его:

– Князь здесь?

– Нет, где ему? Совсем слепнет. Меня командировал за себя!

– Поэтому вы будете говорить речь вместо князя?
– спросил с некоторым беспокойством Сергей Степаныч.

– Я буду; хошь не хошь, а пой!
– отвечал мрачным голосом Батенев.

В это же самое время на конце стола, за которым в числе других, по преимуществу крупных чиновников Москвы, сидел обер-полицеймейстер, происходил такого рода разговор.

– Правда ли, что тело Марфина привезли из-за границы в Москву? спросил обер-полицеймейстера хорошо нам по своим похождениям известный камер-юнкер, а ныне уже даже камергер.

– Правда, - отвечал тот ему неохотно и направил свой взгляд к тому месту обеденного стола, где помещался Сергей Степаныч вместе с Батеневым и Павлом Петровичем.

– Но говорят, что они устраивают совершить траурную ложу?

– Вы, может быть, это знаете, а я нет, - ответил ему с явным презрением обер-полицеймейстер.

Камергер немного прикусил язык.

– Вот они, эти господа! Какие-нибудь невинные удовольствия на афинских вечерах запрещают, а тут черт знает что затевают, это ничего!
– шепнул он шипящим голосом своему соседу, который в ответ на это только отвернулся от камергера: явно, что monsieur le chambellan [239] потерял всякий престиж в la haute volee [240] .

Когда за жарким стали в разных группах пить шампанское, то обер-полицеймейстер, взяв бокал, подошел к Сергею Степанычу.

– Не могу удержаться, чтобы не выпить за ваш благополучный приезд сюда, - сказал он.

– Grand merci! [241]– ответил Сергей Степаныч. Затем он проворно поднялся со стула и, взяв обер-полицеймейстера под руку, отвел его несколько в сторону от обеденного стола.
– Надеюсь, что нам позволят прах нашего достойного друга почтить, как он заслужил того?
– спросил он вполголоса.

– Я говорил сегодня об этом с генерал-губернатором, - отвечал обер-полицеймейстер, - он разрешает и просит только, чтобы не было большой огласки.

– Никакой! Будут только свои, - ответил Сергей Степаныч и сел опять на прежнее место.

На другой день в почтамтской церкви архангела Гавриила совершилась заупокойная обедня по усопшем болярине Егоре Егорыче Марфине. Священники были облачены в черные ризы, а равно и большая часть публики являла на себе признаки траура. В толпе молящихся было очень много знакомых нам лиц. Прежде всех, конечно, Сусанна Николаевна, похудевшая, истомленная, и вместе с тем в ее прекрасных глазах выражалась какая-то уверенность, что умерший преисполнен теперь радостей загробной жизни. Около нее стояли Сергей Степаныч и Лябьевы, муж и жена, gnadige Frau и Сверстов, который своей растрепанной физиономией напоминал доброго и печального пуделя, измученного хлопотами по чужим горям. На мужской, собственно, половине стояли совсем сгорбившийся, сморщенный, как старый гриб, Углаков, Батенев и Павел Петрович, а также и Аггей Никитич Зверев, в скромной одежде монастырского послушника. У самых дверей храма виднелись Терхов (гегелианец) и Антип Ильич, на щеках которого тени не оставалось прежнего старческого румянца.

По окончании службы, когда начали выходить из церкви, то на паперти к Сусанне Николаевне подошел Аггей Никитич; она, уже слышавшая от Лябьевых обо всем, что с ним произошло, приветливо поклонилась ему, и Аггей Никитич тихим, но вместе с тем умоляющим голосом проговорил:

– Сусанна Николаевна, позвольте мне быть на вашем вечернем собрании и помянуть с другими душу Егора Егорыча.

Сусанна Николаевна сильно затруднилась, что ему отвечать.

– Я, право, не знаю, возможно ли это...
– сказала она, боязливо взглядывая на стоявшего около нее Сверстова.

– Я думаю, можно!.. Но лучше я прежде спрошу Сергея Степаныча, присовокупил он и проворно пошел обратно в церковь, где в сопровождении старика Углакова Сергей Степаныч вместе с Батеневым рассматривали изображения и надписи на церковных стенах, причем сей последний что-то такое внушительно толковал.

Когда Сверстов передал Сергею Степанычу просьбу Аггея Никитича с пояснением, что тот теперь миссионер и совсем готовый масон, то сей последний возразил:

– Однако он не был нигде принят в ложу?

– Не был, потому что негде было принять, - объяснил Сверстов.

Сергей Степаныч некоторое время подумал.

– Я с своей стороны готов это дозволить господину Звереву, но как вот другие!
– произнес он и обратился к Батеневу, Углакову и Павлу Петровичу: Как вы, господа, полагаете?

Последние двое прямо объявили, что они согласны, но Батенев, злобно усмехнувшись, сказал:

– Моя-с изба с краю, и я ничего не знаю.

– Разрешите господину Звереву быть на собрании!
– проговорил Сергей Степаныч Сверстову, который, возвратясь на паперть церкви, объявил Аггею Никитичу: