— Не трогайте его, — прошептала я.

— Все в порядке, — успокоил меня отец. — Все будет хорошо.

— Истинный оптимист, — сказал Турок.

Затем его люди закинули папу в багажник и плотно закрыли его.

— Теперь, — сказал Турок, жестикулируя пистолетом. — Веди.

Четырнадцать человек — я, Турок и двенадцать его людей — пошли вверх по склону.

У каждого, кроме Турка, был пистолет с глушителем.

Пистолет Турка был коротким и толстым, чтобы прижимать к голове жертвы.

Вот только меня он пустил впереди себя, как собаку.

Пистолет, направленный мне в спину, был моим поводком.

Я изо всех сил старалась вспомнить свой путь в темноте. Когда я добралась до стены, мне пришлось искать несколько минут, прежде чем я наконец нашла пролом.

— Вот он, — сказала я. — Но разве ты не боишься камер?

— Здесь нет камер, — уверенно сказал Турок. — Их не было последние пятьдесят лет.

Я уставилась на него.

— Откуда ты это знаешь?

Он улыбнулся.

— У меня есть свои источники.

Один из людей Турка прошел через пролом первым. Он направил свой пистолет на меня, чтобы я не убежала.

За ним один за другим последовали остальные, пока не прошли все четырнадцать.

Я думала о том, что будет, когда мы подойдем к дому.

Если я закричу, услышит ли меня Дарио или кто-нибудь еще?

Меня убьют мгновенно, я это знала, но, по крайней мере, они будут знать, что кто-то идет.

Однако Турок, скорее всего, отступит…

… а потом прострелит голову моему отцу в наказание за мое предательство.

И все же я взвешивала варианты, как мне поступить.

Пока Турок не лишил меня даже этого выбора.

Он оторвал кусок скотча от рулона и сказал.

— Сожми губы.

Я сделала, как было велено, и он заклеил мне рот.

— Хорошо. Теперь веди нас дальше, — приказал Турок.

Я пошла дальше по лесу, пока не дошла до опушки.

Особняк Розолини стоял в лунном свете темный и неподвижный, почти в шестистах футах…

… и я была бессильна предупредить их.

Я прошла столько, сколько считала нужным, затем опустилась на четвереньки. Я поползла, путаясь руками в папоротнике и подлеске.

Пока моя рука не проскользнула сквозь траву.

Я на секунду задумалась о том, чтобы не говорить Турку и надеяться, что его люди не заметят этого…

… но если он узнает, что я ему солгала, то со злости убьет моего отца.

Поэтому я повернулась и жестом указала на землю.

Турок кивнул, и двое его головорезов раскидали траву и палки, открыв отверстие в земле. Другие посветили фонариками на каменные ступени, и мы вошли в подземный ход.

Когда мы подошли к железной двери, один из мужчин попробовал ручку. Она не поддавалась.

Я посмотрела на Турка и показала жестом:

— Видишь? Я же тебе говорила!

Он только усмехнулся.

— Если бы я позволил такой простой вещи, как эта, остановить меня, то никогда бы не добился успеха в жизни. — Затем он рявкнул. — Давай!

Двое мужчин прикрепили скотчем пакетики с темным порошком к петлям двери.

— Термитный порошок, — усмехнувшись, сказал Турок. — Союзники использовали его во Второй мировой войне, чтобы уничтожить самое большое артиллерийское орудие, когда-либо созданное нацистами. Он способен прорезать четыре дюйма стали, как будто это пустяк.

Третий мужчина зажег небольшую паяльную лампу и поджег один из пакетов.

— Отойди, — сказал Турок, оттащив меня подальше.

Вдруг он стал гореть ярко, как солнце, разбрасывая повсюду искры.

Я закричала, но скотч, заклеивший мне рот, заглушил звук.

Турок гоготал от удовольствия.

Когда искры угасли, на месте петли осталась лишь светящаяся дыра.

— Подожги другой, — приказал турок.

Они повторили процедуру. Когда все закончилось, и петли были уничтожены, бандиты с помощью лома взломали дверь. Пятеро крепких мужчин подхватили массивную металлическую плиту и опустили ее на землю.

— Продолжаем, — сказал Турок, и мы прошли через дверной проем в темноту.

Когда мы шли по каменному тоннелю, мне казалось, что я попала в фильм ужасов.

Лучи фонариков бандитов едва освещали наш путь…

Пистолет Турка упирался мне в затылок…

И каждый шаг приближал меня к предательству человека, которого я любила.

В его смерти и в смерти его братьев буду виновата только я.