Поначалу ему показалось, что он промазал. Вор продолжал бежать дальше, чуть наклонившись вперед корпусом и сжимая в руках портфель. Но секунду спустя что-то в нем надломилось, он сделал несколько неловких сбивчивых шагов, затем рухнул вперед, а его пальто окрасилось кровью. Саквояж при этом вывалился из его рук.

Герман в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние, схватил вора за ворот пальто притянул к себе, другой рукой крепко схватил ручку саквояжа.

— Кто?! — рявкнул Герман, перевернув карманника прыщавым лицом к себе, и тот зашипел от боли. — Кто тебя послал?! Отвечай мне!

— Да пошел ты! Барин! — прошипел тот и сплюнул Герману на сюртук.

— Ну, ты у меня заговоришь, мразь! — пообещал Герман, но стоило ему это проговорить, как где-то позади него раздался хлопок нового выстрела, и Герман на секунду машинально сжался ожидая, что пуля сейчас пробьет ему в лучшем случае спину, а то чего доброго — и голову. Впрочем, если бы это случилось, съеживаться, конечно же, было бы уже поздно, но разве о подобных вещах думаешь в такую минуту!

Мгновение ушло у Германа на то, чтобы осознать: нет, с ним-то самим все в порядке, а вот прыщавое лицо карманника превратилось в чудовищную кашу, буквально разорванное в клочья выстрелом. Матюкнувшись, он отбросил от себя безжизненное тело, всплеснувшее руками в последней рефлекторной судороге, и огляделся по сторонам в поисках хоть какого-нибудь укрытия. Вне всякого сомнения, следующая пуля предназначалась ему.

Можно было бы, конечно, поднапрячься и поставить щит, вот только по опыту Тани было очевидно, что поможет это едва ли. Тем более, что сил у Германа в запасе было куда как меньше.

Лучшим укрытием, которое Герман заметил поблизости, оказалась распряженная телега, груженая арбузами, возница которой, здоровенный рыжебородый детина, прятался за ней же, по-детски вжав голову в плечи.

Герман отчаянным рывком преодолел отделявший его от телеги десяток шагов, бросился наземь, и в этот самый момент услышал новый выстрел. На землю шмякнулись кроваво-алые брызги, но это пуля всего лишь разнесла один из наваленных грудой арбузов. Герман почувствовал, как от зрелища этих ошметков его отчего-то разбирает хохот. Это, несомненно, было нервное, но поделать он с собой ничего не мог. Сидя на грязной мостовой, прижимая к груди тяжелые саквояж, он расхохотался от души, и прекратил только тогда, когда заметил на себе осоловелый взгляд рыжебородого возницы, а затем еще одного свидетеля — спрятавшегося здесь же усатого городового.

Под этими взорами Герман как-то невольно подобрался, а затем, чтобы пресечь какие-либо подозрения грозно произнес: «Корпус жандармов!».

Рыжебородый посмотрел на него с недоверием и почесал в затылке, городовой машинально козырнул и снял шапку.

Тут только Герман решил, что пора бы, наконец, разобраться, что же такое он извлек из камеры хранения, что вокруг этого предмета столько шума, в том числе, и в буквальном смысле. Поначалу-то он думал, что можно отложить знакомство с содержимым до визита в Московское управление, но теперь стало ясно, что важность этой поклажи еще выше, чем ожидалось. Любопытство взяло над ним верх, тем более, что здесь он был худо-бедно в безопасности, а вот наружу высовываться было бы сейчас плохой идеей.

Герман раскрыл саквояж, затем достал оттуда портфель и расстегнул стягивавший его потертый ремешок. Внутри в самом деле оказалась тяжелая кипа бумаг, разложенная по нескольким папкам с тесемками. Каждая из папок была подписана, вот только прочесть надпись было невозможно: буквы расплывались перед глазами, перемешивались, превращались в непонятные китайские иероглифы и наезжали одна на другую. Как будто этого мало, одна лишь попытка вглядеться повнимательнее и все же прочесть надпись на одной из папок привела к тому, что голова Германа заболела, и он почувствовал тошноту, а перед глазами у него поплыли разноцветные пятна.

Почувствовав это, он оставил попытки ознакомиться с содержимым папок. Тут нужен был штатный жандармский маг-дешифровщик, имевшийся в управлении. Герман видел такие тексты раньше: армейская криптомантия, будь она неладна.

Стараясь не думать о том, что стрелок все еще может где-то сидеть и целиться в него, Герман бросился через площадь обратно к Тане. Та, защищенная мощными щитами лежала на мостовой, а над ней колдовал — в буквальном смысле — штатный целитель в чине штаб-ротмистра, дежуривший возле вокзала под видом сбитенщика. Теперь его белый фартук был забрызган кровью, а руки делали ритмичные пассы над оголенным бедром Тани, кровь на котором уже запеклась, но все еще виднелась отвратительная темная рана.

Таня была в сознании и лицо ее было перекошено от боли. Она шипела и закусывала губу: похоже, что процедура лечения сама по себе причиняла дополнительную боль.

— Сейчас-сейчас, — шептал штаб-ротмистр, делая руками движения, словно старается что-то вынуть из раны. — Пуля. Придется немного потерпеть. Вот так… еще чуть-чуть…

Таня в ответ грязно выругалась.

— Все хорошо, — прошептал ей на ухо Герман.

— Да идите… вы… поручик… в гномью волосатую задницу… — прошипела в ответ Таня. — Хорошо ему…

— Я его догнал, — продолжал Герман. Ему хотелось отвлечь подполковника от неприятной процедуры. — Там бумаги. Зашифрованные. Армейский криптомантический шифр, нужен дешифровщик, я прямо сейчас несусь в управление.

— Только не в управление! — торопливо простонала Таня. — Не в Московское! Я дам транспорт! Живо в Тверь, а оттуда в Петербург! Я отправлю двоих людей с вами! И сразу же в приемную к Оболенскому, немедленно! Будут пытаться по дороге остановить — кто угодно, хоть именем самого императора — стреляйте!