— Думаешь? Со мной родственник едет, гвардейский офицер, и все бумаги у нас выправлены. Вряд ли они с нами решат связываться.

— Я тоже не захудалого рода, урожденная княжна не из последних Гедиминовичей, а что толку! Казной-то не я, а управляющий распоряжается.

— Ты знаешь, Зинаида Николаевна, я законы, в общем, чту, а вот законников не очень. Ежели на мозоль наступят, то и становому приставу башку отшибу.

— Бог с тобой, как можно такое говорить. Мы, чай, не по басурманским законам живем, а по царским да православным.

В это момент наш разговор прервал негромкий стук в дверь. Я спрятался, укрывшись с головой одеялом. После первого неожиданного для нас обоих взрыва страсти, я успел раздеться и спрятать свои ливрейные тряпки в сундук — теперь лежал голым.

— Кто там? — спросила графиня слабым голосом.

— Ваше сиятельство, — сказала, входя в комнату, со свечой в руке, пожилая дама, — не прикажете подавать ужин?

— Ах, нет, оставьте меня Амалия Германовна, и уберите свет, я только что заснула. Мне так тяжко…

— Виновата, не смею вас беспокоить, — с плохо скрытым равнодушием, проговорила женщина, исчезая за дверью.

— Первая доносчица у барона, — сообщила графиня, ныряя с головой ко мне под одеяло. — А как ты отсюда выйдешь? — добавила она, мягко отстраняясь от моих ищущих рук.

— Не знаю, потом видно будет, сначала я хочу войти.

— Неужто не устал от сласти?

— Тяжело в ученье — легко в бою, — отделался я крылатой фразой, приписываемой народной молвой нашему современнику Александру Васильевичу Суворову.

— Ну, раз так, то наше женское дело повиноваться, — сказала она и засмеялась. — Вот не думала, не гадала, что такой озорник на меня с неба свалится.

— Я тоже ничего такого не думал, всё получилось как-то само собой.

— Ладно, пропадать так с песней, — сказала, задыхаясь, графиня, и жадно впилась мне в губы.

— Я думал у тебя от лежания будет мышечная анемия, — сознался я, когда мы, наконец, распались и лежали с закрытыми глазами, тяжело переводя дыхание.

— Ты это о чем? — не поняла Зинаида Николаевна.

— О своем, медицинском, — лениво ответил я.

На улице совсем стемнело, мне нужно было уходить. В спальне теперь стало совсем темно. Я ощупью нашел сундук, в который спрятал платье, и кое-как оделся. Зинаида Николаевна от долгой жизни в темноте, в отличие от меня, хорошо видела и хихикала, наблюдая, как я путаюсь в чужой одежде.

— Как ты собираешься уйти? — серьезным тоном, даже немного испугано спросила она, когда я наконец оделся.

— Позови свою Амалию, когда она войдет, я задую у нее свечу, а ты потребуй, чтобы она тебе помогла. Пусть, что ли, подушки поправит. Я в это время выйду.

— Это ты ловко придумал. Поцелуй меня на прощанье. Ты еще придешь?

— Постараюсь.

— Мне было чудесно с тобой. Теперь мне захотелось жить!

Я подошел к дверям и встал за портьерой.

— Зови!

Графиня дернула шнурок, и в комнате камеристок звякнул колокольчик. Амалия Германова, видимо, уже спала. Зинаида Николаевна позвонила еще раз. В дверь просунулась сначала рука со свечой, вслед за ней голова в чепчике. Я дунул на огонек, он метнулся и погас.

— Ну, где же вы, Амалия Германовна, помогите мне! — потребовала Закраевская.

— Сейчас, только свечу вздую, — без особого почтения сказала камеристка.

— Не нужно света! Идите же сюда! — потребовала графиня с явным раздражением. — У меня подушки комом! Я вам велю! — от былой угнетенности не осталось следа, теперь барыня приказывала, как полновластная владычица.

Всё-таки, я в этом убедился в очередной раз, в любой женщине живет великая актриса.

Камеристка пискнула что-то по-немецки и поспешила к постели, а я, неслышно ступая босыми ногами, выскочил из спальни.

Операция прошла без сучка и задоринки. Перед выходом во двор я натянул сапоги и, уверенно ступая, вышел наружу.

Настоящей темноты еще не наступило, но звезды уже ярко сияли на небе. Людей видно не было. Невдалеке послышался цокот копыт о брусчатку. Я выглянул из-за угла. К парадному подъезду приближались два экипажа и группа всадников.

«Кого это еще черти несут», — подумал я, и узнал в одном из экипажей выезд барона. Он сидел в своем ландо с каким-то человеком. Вторая коляска была без седока. Верховые с ружьями за плечами сопровождали экипажи. Кажется, Закраевская оказалась права, фон Герц прибыл с подкреплением.