Коляски, между тем, подъехали к парадной лестнице, барон соскочил наземь и любезно помог спуститься своему гостю. После чего они прошли в дом. Всадники спешились и, держа лошадей на поводу, встали кружком.

Чтобы попасть в Марфину коморку, мне нужно было идти через двор или делать большой крюк по парку и хозяйственным службам. Я решил рискнуть и заодно посмотреть с кем предстоит иметь дело — пошел напрямик.

Солдатье когда я приблизился, замолчали, с интересом меня разглядывая. Я шел, не обращая на них никакого внимания.

— Эй, землячок! — окрикнул меня один из них.

— Вас из дас? — ответил я останавливаясь.

— Немец видать, — сказал кто-то из группы.

— Земляк, ты что, по-нашему не разумеешь?

— Нихт ферштейн, — ответил я и пошел своей дорогой.

— Точно, немчура, — сказал голос за спиной. — Ни слова по-человечески не понимает. Сразу видно, басурман.

Солдаты меня не заинтересовали, обычные вчерашние крестьяне, одетые в военную форму. Будут делать то, что им прикажут.

В коморке Марфы теплилась лучина. Я постучал и после приглашения вошел.

— Эка ты, барин, долго ходишь, — упрекнул меня Петр, — мы уж с Марфой думали, что тебя немцы споймали!

— Барон приехал со становым приставом и солдатами, — порадовал я мужика, начиная разоблачаться. — Собирайся, будем пробираться в гостевой дом. Марфа, — обратился я к прачке, — ты не сможешь меня еще раз выручить? Достань мне крестьянское платье, а то свое жалко, в подземном ходе изорву.

— Этого добра у нас богато, — ответила женщина. После обретения своего короткого бабьего счастья она выглядела счастливой и умиротворенной.

Дело и вправду для нее оказалось простым, и вскоре я облачился в натуральные, без синтетики короткие льняные портки и длиннополую рубаху. Увидеть себя со стороны я, понятно, не мог, но представлял, что выгляжу прикольно. Главная интрига состояла в несоответствии одежды прическе и бритому лицу.

— Ну, чаво! — сказал я, подражая простому говору. — Пошли что ли, али чаво!

Марфа закатилась от смеха, потом сразу стала серьезной и жалостливой:

— Вы уж того, мужики, не очень! Кабы чего не вышло! Смотрите в оба.

Как только я нарядился крестьянином, она внутренне расслабилась и стала смотреть на меня по-другому — мягче и сочувственнее.

— Ладно, нам пора, — сказал я. — Еще раз спасибо за всё.

Женщина не ответила, приложила кончики платка к уголкам глаз и перекрестила нас вслед.

Мы осторожно вышли во двор, и пошли, прижимаясь к стенам строений. Петр впереди, я за ним. Как обычно, никаких праздношатающихся нам не встретилось. Управляющий своим воспитательным террором навел здесь железный порядок. Этим имение напоминало мне немецкий концлагерь времен отечественной войны.

На площади перед дворцом ни людей, ни коней больше не было, куда они направились, догадаться было несложно. Петр уверено петлял между многочисленными службами, потом мы углубились в регулярный парк.

К моему удивлению, здесь оказалось многолюдно. Садовники прилежно трудились при свете факелов.

Слышались окрики надсмотрщиков на немецком и ломанном русском языках.

Два человека в крестьянской одежде, деловито спешащие по своему делу, никакого интереса не вызвали, и мы благополучно добрались до гостевого флигеля. Здесь было тихо. Петр показал знаком, что нужно опуститься на землю, и до дома мы ползли по скошенной жесткой траве.

Метрах в тридцати от здания он остановился и показал рукой направление. Нашей целью оказалась беседка, казавшаяся в темноте ажурной. Мы подобрались к ней на четвереньках, и спутник нырнул в щель под полом. Я последовал за ним. Пол у сооружения был низкий, и я, пока полз, цеплялся спиной за нависающие лаги.

— Тута, — едва слышным шепотом сказал Петр, когда мы добрались до центрального опорного столба.

Он, стараясь не шуметь, убрал в сторону тонкий дощатый люк и приказал:

— Держись за мной.

Ползти было тесно и сыро. Дворовые, копая лаз, не думали о комфорте. Под животом и ногами была мягкая влажная земля, а плечи и спина цеплялись за грубые доски, которыми обшили свод. Впрочем, добрались до цели мы быстро и оказались в какой-то подсобке, в которой был сложен садовый и дворницкий инвентарь. Освещена она была масляной коптилкой — в глиняной плошке плавал крошечный горящий фитилек.

Даже в таком неверном, слабом свете было видно, как выпачкался мой спутник.