Все подошли к люку и наблюдали за ним. Когда он дошел до самого низа, факел, который он опустил к самым ногам, чтобы видеть ступени, метнулся в сторону и потух. Барон вскрикнул от неожиданности и исчез в темноте.

— Что это с ним? — с тревогой спросил пристав.

— По-моему, упал, — предположил я, примерно зная, что могло приключиться на самом деле. — Я посмотрю!

— Зачем вам самому смотреть, ваше превосходительство, — испугался новых осложнений полицейский. — Тимофеев, спустись!

— Не нужно, я сам должен разобраться, — решительно сказал я и, взяв у Тимофеева последний горящий факел, пошел вниз.

У самой лестницы, на грязном полу лежал барон с неестественно вывернутой головой.

В нескольких шагах, отступив так, чтобы не быть видимыми сверху, кружком стояли бывшие колодники.

Я осветил свое лицо и сделал им предостерегающий знак.

— Барон упал с лестницы и, кажется, свернул себе шею! — крикнул я наверх. — И еще здесь какие-то люди! Выходите наверх, и не в чем не сознавайтесь, — тихо сказал я узникам. — Вы все видели, как управляющий споткнулся и упал! Понятно?

— Спаси тебя Господь, барин, — поблагодарил за всех пожилой мужик.

После чего один за другим крестьяне начали выбираться из подвала. Последним поднялся я.

— Вот это узники, которых барон незаконно содержал в собственной тюрьме, — представил я заполнивших помещение крестьян.

— Однако, — только и смог выговорить донельзя пораженный пристав. — А что же приключилось с самим бароном?

— Давайте отойдем в сторонку, поговорим, — предложил я.

Мы вышли наружу. Полицейский выглядел растерянным и виноватым.

— Как же так, — пожаловался он мне, — фон Герц по моему разумению был таким солидным человеком! Что же теперь будет?

— Этому делу нельзя давать ход, опозоритесь на всю Россию, — сказал я. — Крестьян нужно распустить по домам, а барона без шума похоронить. Вы сами и ваши люди видели, как он, спускаясь вниз, споткнулся и упал. Обычный несчастный случай.

— Оно, конечно, всё так, — нерешительно произнес полицейский, — да не будет ли какой истории?

— Станете держать язык за зубами, ничего и не будет. Ведь всё и так ясно, мажордома убил сумасшедший крестьянин, после чего погиб сам, так что виноватого нет в живых. Барон же свернул себе шею по неосторожности. Вы провели расследование и выяснили всё детально, так и доложите своему начальству.

— А как же вы, ваше превосходительство?

— Я тоже выполнил свою работу, наказал зло.

— Ежели так обойдется, то век за вас, ваше превосходительство, буду Бога молить!

— Ну, ну, голубчик это уже лишнее!

Еще я хотел пожелать приставу не брать взяток и честно служить отечеству, но передумал. Зачем представать перед серьезным человеком наивным чудаком-идеалистом и набрасывать тень сомнения на свое служебное соответствие. Что же это за генерал, который не берет на лапу!

Пристав Пахомин оказался исправным, инициативным чиновником. Как только четко определились пути и последствия, он толково распределил обязанности между своими урядниками, и работа закипела. По-моему, после таких целенаправленных следственных действий никакой Шерлок Холмс или Ниро Вульф в этом преступлении разобраться не смогли бы.

Мы с предком полюбовались, как мечутся урядники, уничтожая вещественные доказательства, а бывшие узники незаметно растворяются среди местного населения, и вернулись в усадьбу.

Там уже всё знали. Дворец был освещен, как во время ежегодного бала, толпа слуг запрудила площади перед парадным входом и шумно бунтовала. Мы встали невдалеке и вскоре уловили настроение толпы — назревал самосуд над приспешниками павшего режима. Стражников-немцев видно не было, они, как я понял из разговоров, в ожидании штурма, заперлись в своей «общаге».

Я высмотрел в толпе Петра, подозвал его и велел бежать в кузницу за приставом. К преступлениям управляющего охрана не имела никакого отношения, а случись здесь бунт «бессмысленный и беспощадный», в строгие нынешние времена, мало никому не покажется.

Пока дворовые люди ограничивались только криками и угрозами в адрес этнического меньшинства, мы с Антоном Ивановичем вошли во дворец. Там, как и во дворе, стоял гам и наблюдался разброд в умах. Полуодетые лакеи и слуги митинговали в бальном зале. Единственный, кто мог унять кипящие страсти, — это хозяйка.