Пашов слегка подкидывает Пейси, раскачивая его, чтобы заставить рассмеяться.

— Я поставлю для тебя палатку рядом с Аехако и его парой. Сам буду спать с Харреком и другими охотниками. — Выражение его лица мрачнеет, а затем он добавляет: — Нет, не с Харреком.

— Спасибо, — говорю я ему. Я не знаю, разочарована ли я тем, что он уходит. Наверное, это к лучшему.

Однако, должно быть, у меня сейчас момент слабости, потому что при мысли о том, чтобы спать, свернувшись калачиком, рядом со своей парой, мне хочется плакать. Я хочу этого снова. Когда-нибудь.

Но ясно, что прямо сейчас я просто в долгу перед ним. Пока мы не сможем стать чем-то большим — или пока к нему не вернется память, — мне нужно держать его на расстоянии вытянутой руки.

***

Вечер проходит как в тумане.

Костер прекрасный и теплый. Люди столпились вокруг него, смеясь, разговаривая и передавая друг другу миски с теплым супом. Я нянчу Пейси и просто тихо обнимаю его, поглаживая по его округлой, милой детской щечке. Когда я чувствую нервозность или дерганье, просто взгляд на него, спящего на моих руках, успокаивает мой разум. В последнее время я часто смотрю на своего ребенка, но я не возражаю против этого. В его лице я вижу и Пашова, и себя, и кого-то совершенно нового. Я вижу милую маленькую душу, полностью зависящую от меня, и это одновременно беспокоит меня и придает мне гораздо больше решимости обеспечить его безопасность.

Кто-то пододвигает ко мне миску, и я прихлебываю суп, держа Пейси в руках. Сегодня вечером у огня несколько суетливых малышей, но мой Пейси сонный и довольный. Слава богу. Бедняжка Ариана, похоже, готова рвать на себе волосы от отчаяния, когда Аналай кричит ей в ухо. Я так измотана, что это даже не действует мне на нервы. Я просто глажу маленькое личико Пейси и убеждаюсь, что он не паникует. Пока он счастлив, счастлива и я.

На мои плечи набрасывают теплое одеяло.

Я поднимаю глаза и, выйдя из оцепенения, с удивлением вижу Пашова. Я не знаю, почему я удивлена, но это так.

— Ты дрожала, — говорит он тихим голосом, опускаясь на снег, чтобы сесть рядом со мной. Его взгляд перемещается на Пейси, который спит, прижавшись к моей груди. — Могу я тебе что-нибудь предложить? Или Пейси? Скажи мне, что тебе нужно, и я достану это для тебя.

Я хочу свою пару, хочу сказать я, но даже я знаю, что это ребячество. Он тоже пытается прямо сейчас. Так что с моей стороны было бы стервозно дать ему пощечину.

— Я в порядке, правда. — Он, должно быть, тоже устал. Я изучаю его знакомое лицо, внезапно встревожившись. Он так долго лежал на больничной койке, что я думала, что потеряю его. Даже сейчас он не совсем такой, как раньше — его скулы заострились, глаза немного впалые. И я не могу без жалости смотреть на его сломанный рог… — С тобой все в порядке?

Он кивает, глядя в огонь.

— Сегодня было хорошее путешествие. Мы добрались не так далеко, как я ожидал, но я не привык путешествовать с таким количеством вещей. — Он оглядывается на меня. — Нам потребуется много дней, чтобы добраться до нового места. Ты должна беречь свои силы.

Он что думает, я намеренно пытаюсь измотать себя? Я просто пытаюсь, черт возьми, не отставать. Я сдерживаю свой саркастический ответ. Между нами нет того уюта, который был раньше, и мне больно по нему скучать. Со старым Пашовом я бы огрызнулась на него в ответ. Но этот мужчина — незнакомец, у него лицо моей любимой пары.

— Я буду иметь это в виду. — Я плотнее закутываюсь в мех и намеренно смотрю в огонь.

Он еще мгновение сидит рядом со мной, а затем вскакивает на ноги.

— Я приготовлю твою палатку.

Я должна сказать ему что-нибудь в ответ, но Пейси просыпается и причмокивает своим сладким ротиком, глядя на меня сияющими глазами, и я сосредотачиваюсь на нем. Я задираю тунику, прижимаю его к своей груди и даю ему покормиться. Это кажется проще, чем разговаривать с Пашовом, когда кажется, что все, что он говорит, разрывает мне сердце.

Я знаю, что он старается. Я знаю, что это так. Но я также знаю, что все, что он говорит, напоминает мне о том факте, что я потеряла свою вторую половинку, и это так больно.

Иногда мне кажется, что моя жизнь закончилась, когда произошел обвал.

Я вздыхаю, ругая себя за то, что так драматизирую ситуацию. На самом деле мне было легко. Я не страдала в течение «недели ада», как шесть первых девушек, когда они приземлились здесь, на Ледяной планете. Я была в трубе. Все, что я помню, — это как просыпаюсь и вижу синие лица. И Пашова. Мой милый, милый Пашов. Я полагалась на него с тех пор, как попала сюда. Мне никогда не приходилось ничего делать самостоятельно, никогда не приходилось быть независимой.

Может быть, это Вселенная говорит мне не зависеть слишком сильно от одного человека, потому что все может измениться в мгновение ока. Может быть, это карма велит мне быть более сильным человеком. Может быть, это судьба вытряхивает меня из моего самоуспокоения.

Но я не хочу, чтобы меня вытряхивали из этого. Черт возьми, мне нравилось, как обстояли дела. Вообще-то, мне это очень нравилось. Меня не волнует, что у нас нет ни туалетов, ни настоящих сковородок, ни настоящих овощей. Или яиц. Что я потеряла свою любимую работу в маленькой пекарне. У меня была моя пара, а потом и мой ребенок. Это было все, что мне было нужно.