— Я бы не прочь на них посмотреть, — говорю я. — Дайте мне закончить кормить Пейси, а потом я посмотрю, сможет ли Айша немного за ним понаблюдать.

— Я могу отнести его к ней, пока ты надеваешь сапоги и плащ. — Пашов наклоняется и проводит пальцем по пухлой щеке Пейси. Его рука так близко, что я почти ожидаю, что он коснется моей груди, но он этого не делает. И тогда, конечно, я разочарована.

Чего бы я только не отдала, чтобы меня облапали.

***

Айша счастлива понаблюдать за моим сыном, и я отправляюсь с двумя охотниками. К нам присоединяется Фарли, которая выгуливает своего питомца Чомпи. Она подбегает к Пашову и с обожанием смотрит на своего брата. Он обнимает ее и ерошит ей волосы, и мое настроение улучшается при виде их привязанности.

Это неплохая прогулка. Мы бредем по извилистой, узкой долине каньона, и я поражаюсь тому, насколько она глубока и как ветер воет наверху, но здесь, внизу, он нас почти не касается. Наверху определенно холоднее, и погода выглядит унылой, но это не вызывает дискомфорта. Может быть, этот жестокий сезон будет не так уж плох, по крайней мере, если мы будем защищены от снега и поблизости найдется легкий источник топлива. Каньон петляет в сторону от Кроатона, извиваясь в нескольких разных направлениях.

— Держись слева, — инструктирует Харрек, пока мы идем. — Если отстанешь, просто повернись, положи правую руку на стену и следуй по ней обратно к выходу.

— Поняла, — говорю я и ускоряю шаг. Я не собираюсь отставать. Никто не уйдет из поля моего зрения. Даже Чомпи.

Примерно через пятнадцать минут ходьбы я начинаю слышать… птиц. Не одну или две, а десятки. Сотни. Это звучит как в скворечнике в зоопарке, где я была в последний раз, карканье за карканьем накладываются друг на друга, так громко, что даже ветер, воющий над нами, не может заглушить его.

Я придвигаюсь немного ближе к Пашову и кладу руку на его тунику. Он обнимает меня за талию и одаривает улыбкой, и мое напряжение немного спадает.

Несмотря на то, что здесь очень шумно, я все еще не готова к виду грязноклювых. Когда мы входим в боковой каньон, на нас словно обрушивается их стена. В лицо бьет вонь птичьего помета, а карканье и улюлюканье становятся еще громче. От пола до потолка они покрывают одну из ледяных стен каньона, пушистые белые птицы гнездятся в расщелинах и на неглубоких выступах скал. Там должны быть тысячи гнезд, нагроможденных друг на друга и покрывающих стену. Примерно треть гнезд пустует, а в тех, что заняты, обитают толстые, очаровательно выглядящие шарики из белоснежного пуха с коричневыми треугольными клювами. Каждая птица сидит на корточках над своим гнездом, время от времени встряхивая оперенными крыльями и окликая своих соседей.

— Они такие чертовски милые, — говорю я остальным. — Почему мы их не едим? — Я имею в виду, они восхитительны, но мне кажется странным, что на насесте сидит так много птиц, и я не хочу бросить несколько из них в кастрюлю и потушить.

Фарли корчит гримасу.

— Они нехорошо питаются, — снова говорит Пашов. — Посмотри поближе на их гнезда.

Я так и делаю, хотя и не уверена, на что я должна смотреть. Гнезда выглядят так, словно сделаны из грязи, и образуют идеальные маленькие чашечки на боковой стене каньона. Я собираюсь спросить, что мне следует искать, когда влетает птичка и прилетает в свое гнездо. В ее маленьком клюве что-то большое и круглое, что-то гораздо большее и плоское, чем она могла бы унести.

Мгновение спустя я понимаю, что это котлета из двистийского навоза. У меня отвисает челюсть. Я наблюдаю, как птичка подлетает к своему гнезду и начинает расковыривать его своим маленьким клювом, подкрепляя свое гнездо тем, что может быть только смесью птичьего помета и какашек двисти.

Прекрасно. Это вовсе не грязное гнездо. Это дерьмовое гнездо.

— Ну, это объясняет запах, — еле слышно говорю я.

— Они не годятся в пищу, — снова говорит мне Пашов. — Их можно есть, если сильно проголодался, но мясо неприятное на вкус. Но гнезда действительно горят долго.

— Понимаю. Хотя мне бы не хотелось забирать гнездо, которое уже занято. — Я изучаю стену из кричащих, хлопающих крыльями птиц. Боже, их действительно так много. — Почему используются только некоторые из них?

— Грязноклювы спариваются на всю жизнь, — говорит Харрек. — Самка отложит яйцо, а самец накроет его. Самка кормит его.

— Бедные птички-самки, им всегда приходится кормить мужчин, — поддразниваю я. — Вот тебе хорошая аналогия. — Когда все трое непонимающе уставились на меня, я прочищаю горло. — Эм. Так что же произойдет, если пары не будет?

Харрек пожимает плечами.

— Из яйца не вылупляется малыш.

Оооо.

— Значит, там, наверху, в пустых гнездах может быть куча яиц, потому что у самки нет партнера?

Пашов бросает на меня задумчивый взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я проверил для тебя?

О боже, неужели я когда-нибудь… Яйца — мое любимое блюдо в мире.

— Можем ли мы? Я имею в виду, если в брошенном гнезде есть одно, оно, вероятно, заморожено, но я могла бы его разморозить. — А затем перемешать. Или поджарить его. Или использовать его, чтобы приготовить картофельно-мясной пирог… и теперь у меня текут слюнки.