Увидела.

И всё закончилось так, как должно было во сне. Но как не понял врач.

– Зря мы дали ей наркотик.

– Без него не получилось бы глубокого проникновения в образ.

– А так чего мы добились? Она сошла с ума.

– Сейчас она в шоке. Подождём, пока действие наркотика ослабнет.

– И тогда она очнётся?

– Я не знаю.

– Так себе ответ.

– Это не математика, в психиатрии нет возможности получить правильный ответ. Всегда есть вероятность ошибки.

– Она сошла с ума.

– Мы ещё этого не знаем. Но лучше бы так. Хотя… нам ничего не грозит.

– Как это не грозит? Тебе назвать, какой срок за это положен? – Очень нервно.

– По какой статье?

Пауза. Затем недоуменный вопрос:

– Что?

– Мы не сделали ничего противозаконного.

– Кроме того, что…

– Кроме того, что пытались помочь.

– Доведение до… – Пауза.

– До самоубийства? Насколько я могу судить, суицидом здесь не пахнет – клиент жив и здоров. – Нервный смешок.

– Но болен. Теперь – болен.

– И в чём нас могут обвинить? Халатность? Использование неправильных средств? А какие в данном случае правильные? У нас есть согласие клиента? Есть. И это самое главное – всё, что сделано, сделано с её полного согласия. – Голос стал много уверенней. – К тому же никто не знает, что мы проводили эксперимент. Общение с ней шло по Сети, записи есть только у нас и их легко уничтожить. У нас могут возникнуть проблемы лишь в одном случае – если её вылечат. Тогда у полицейских появится описание специалиста, к которому она обращалась, правда, только оно. Но даже если нас найдут, я напоминаю о подписанном согласии, в котором она подтверждает, что ей объяснены риски.

Вопросов или возражений не последовало. И после паузы из тех же уст прозвучало:

– Это можно вылечить?

– В теории можно всё.

– Тогда подождём окончания действия наркотика. Если она останется в этом же состоянии – вызовем с её телефона «скорую» и уедем.

– А зачем «скорая»?

– Чтобы нас не обвинили в оставлении без помощи. Такая статья есть.

– Предусмотрительно.

– Чтобы делать то, что делаем мы, нужно хорошо знать не только психиатрию, но и Уголовный кодекс.

На этот раз молчание затянулось. Высказанная мысль требовала очень тщательного обдумывания и взвешивания на очень точных весах, потому что вывод становился решением, которое могло повлиять на дальнейшую жизнь. И следующая фраза прозвучала через две минуты полной тишины.

– Хочешь сказать, что мы продолжим эксперименты?

– Хочу сказать, что мы должны продолжить эксперименты.

– Но этот случай…

– Не бывает стопроцентных методик. Тебе это известно так же хорошо, как мне.

– Но если методика опасна…

– Об опасности предупреждают в разделе «Побочные эффекты».

– Она сошла с ума. Тебе не кажется, что это очень серьёзная «побочка»?

– Не кажется. Мы ведь её не от насморка лечили.

– Пытались лечить.

– Лечили.

– Лечили…

Кажется, решение принято.

– Мы хотели помочь. Искренне хотели. – Очень уверенно, потому что решение принято. – Мы использовали метод, в котором не сомневались. Просто она оказалась слаба, слишком слаба, чтобы методика подействовала на неё так же, как на тебя. Чтобы методика сработала.

– Анзоров позвонил сразу после вашего разговора, – рассказал Шиповник, отвечая на вопросительный взгляд Вербина. Отдельного кабинета у подполковника не было, уединяться в совещательной не имело смысла – вот-вот должно было начаться общее собрание отдела, поэтому говорили у стола Шиповника. Негромко.

– То есть перед тем, как открыть дело?

– Да.

– Он правильно поступил.

– Согласен. – Подполковник усмехнулся. – Не сразу, но правильно. Сначала он втянул тебя в расследование.

– Я готов ему простить, Егор Петрович, – ответил Феликс.

– Заинтересовался?

– Не только. – Вербин выдержал короткую паузу. – Анзоров о нашем с ним разговоре что-нибудь говорил?

– В общих чертах.

– Он готов идти до конца, даже если будут грозить неприятностями. Или устраивать их. И это мне нравится.

– Готовность – это хорошо, – проворчал Шиповник. – А неприятности – плохо.

– Вы прямо философ, Егор Петрович.

Подполковник ответил Вербину выразительным взглядом, заставив Феликса чуть расправить плечи, изображая готовность встать по стойке «смирно», после чего осведомился: