Бледный лоб его мгновенно покрылся испариной.

– Ваш черёд, – еле слышно произнёс он.

Роман взял револьвер.

– Отец! Отец! – послышались крики Татьяны. – Остановись, прошу тебя!

Роман вздрогнул от голоса любимой, но, видя перед собой бледное, дышащее решимостью лицо Куницына, его как-то вдруг посветлевшие глаза и подрагивающие усы, три раза прокрутил барабан и прижал тупое дуло к виску.

К крикам и голосам женщин за дверью присоединился глухой бас конюха.

Роман потянул спусковой крючок.

– Нет! – хрипло вскрикнул Куницын, подаваясь к Роману через стол, но Роман потянул сильнее. Щелчок, раздавшийся возле уха, показался Роману выстрелом.

Замерев, он держал револьвер у виска. Куницын закрыл лицо руками и, сгорбившись, затрясся в беззвучном рыдании. Роман опустил револьвер.

В этот миг дверь треснула и распахнулась от сильнейшего удара.

В комнату тяжело ввалился конюх Гаврила – огромный, грузный мужик. Из-за его спины выбежала Татьяна. Мгновение она с ужасом смотрела на сидящих, потом бросилась перед отцом на колени и, обняв его, зарыдала.

Роман положил револьвер на стол и встал. Куницын и Татьяна плакали, обнявшись. На мгновение Татьяна обернула к Роману своё заплаканное, полное искреннего страдания лицо и прошептала:

– Уйдите!

Роман повернулся и вышел.

По своему характеру и душевному складу Роман принадлежал к тем чувствительным, смелым и порывистым натурам, которые без страха и упрёка, со свойственными им искренностью и прямотой готовы отстаивать свои порывы и убеждения, рискуя при этом многим, порой даже – слишком многим, и осознавая, чем они рисковали, гораздо позднее.

Это осознание, просыпаясь в душе подобно забытому сну, одних пугает и заставляет сожалеть, других же воодушевляет и делает ещё более смелыми и безрассудными.

Роман относился к последним. Остаток дня он провёл у себя в комнате, куря и с горечью думая о Татьяне, Куницыне и нелепом происшествии. Ему было мучительно стыдно за всё случившееся в доме лесничего, он ругал и клял себя за всё, ни на минуту не вспомнив, не подумав о смерти, которую он сам держал у своего виска. И только глубоко за полночь, неожиданно проснувшись и затепливши свечу, он понял, во

он сыграл с Куницыным. “Смерть, – думал Роман, глядя на узкое жёлтое пламя, – смерть была рядом, совсем рядом. Там, внутри стального барабана, в одном из шести гнёзд лежала она аккуратной пулей. Я крутил этот барабан, я подносил револьвер к виску, я нажимал курок. Я выполнил это с такой лёгкостью, словно пистолет был игрушечный. “Ваш черёд”, – сказал тогда Куницын, и я сделал это. “Ваш черёд…” Господи, словно мы в вист играли. Ваш черёд, ваш черёд…”

Роман закрыл лицо рукой и потёр ещё не привыкшие к огню глаза. “Как он смотрел на меня, какое у него было лицо… И глаза словно посветлели вмиг. Как он вскрикнул… Несчастный, бедный старик. Он испугался, он лучше меня понимал, во что мы играем. По его воле мы сыграли в смерть…”

– Смерть, – произнёс Роман и вдруг улыбнулся и повторил почти что с радостью: – Смерть!

Он встал, набросил на плечи халат и, подойдя к окну, отворил его пошире. Залитый луной сад лежал перед ним. Стояла душная июльская ночь, ни один лист не шевелился, и лишь цикады оживляли ночной пейзаж.

– Я выиграл, – произнёс Роман и улыбнулся в темноте.

Ему вдруг стало удивительно легко и даже весело от мысли, что он обыграл смерть, обыграл благодаря вере в свою любовь к Татьяне. Образ любимой живо встал в воображении, и все сожаления о случившемся тут же отступили, растаяли, словно туман. Роман всем своим существом понял, что ничто и никто не в силах помешать ему любить эту чудесную девушку – ни смерть, ни её отец; он понял и почувствовал, что вчерашние игры со смертью только укрепили его любовь, а все дальнейшие испытания укрепят её ещё больше.

Он поставил свечу на конторку, открыл дневник и записал:

“Всё случившееся вчера со мной настолько невероятно, что теперь нет нужды подробно описывать всё это. В доме любимого мною человека я был на волос от смерти, пошёл на это добровольно и ничуть о том не жалею. Я люблю её и ничего не боюсь, сегодня же я напишу ей об этом. Она чудесная, несравненная, она подобна сошедшему с небес ангелу, ангелу, которого я люблю всей душой, которому я предан всем сердцем”.

Закрыв тетрадь и задув свечу, он лёг спать.

Однако сон долго не приходил, Роман лежал с открытыми глазами, радуясь и переживая, и заснул только на рассвете…

Проснулся он, когда стрелки часов показывали без четверти двенадцать. Накинув халат и умывшись из большого голубого кувшина, он достал из конторки лист бумаги и написал следующее:

Татьяна Александровна!

Умоляю Вас, всем сердцем умоляю, простить меня за вчерашнее происшествие в Вашем доме, причиною которого был я и только я. Я нисколько не помышлял рассердить или обидеть Адама Ильича, я пришёл в Ваш дом с миром и страстным желанием видеть Вас, говорить с Вами, быть подле Вас, сказать Вам то, что не успел сказать и о чём теперь пишу Вам. Татьяна Александровна, я люблю Вас. Я пишу эти слова искренно, от всего сердца и готов повторить их, стоя перед Вами на коленях. Ваш отчим, добрейший и честнейший человек, любящий Вас такой трогательной отцовской любовью, на которую способны только чистые, честные и великодушные люди, Ваш отчим, которого я тоже полюбил, предложил мне испытать судьбу самым решительным способом. Я испытал свою судьбу, хоть по здравому смыслу должен был остановить Адама Ильича в его безрассудном и почти детском стремлении “сберечь” Вас от меня. Но я испытал, и выдержал это, и теперь повторяю Вам, бесценная и единственная моя: Я люблю Вас! Я готов на любые испытания во имя Ваше, ничего и никто меня не остановит!

Любящий Вас

Роман Воспенников.