Какой-то старик, высадив окошко, передавал из избы плетёные короба, подушки и бутыли, а Сидор Горбатый ловко принимал их и передавал бабам, которые оттаскивали всё это дальше и клали на дорогу.

– Марфуша! Марфуша!!! Марфуша!!! – закричала Ротатиха, оглядываясь по сторонам. – Где Марфуша?! Марфуша!!

– Да вот она! – выкрикнула седая сгорбленная старуха с перепачканными мукой, трясущимися руками.

Марфуша – девочка лет десяти – подбежала к матери и, обняв её, громко заплакала. Другая девочка, поменьше Марфуши, стояла на месте и, прижав грязные кулачки ко рту, непрерывно пищала, словно зверёк, глядя на пожар округлившимися глазками.

А деревянная крыша тем временем занялась уже вся.

Пламя с могучим треском трепетало на ветру, угольки и головешки падали вокруг.

– Ох, Степан-Степан, а и что ж ты нас покинул-то, Степа-а-ан! – заголосила Ротатиха пронзительным голосом. – А и горит-то вся наша справа-то, Степа-а-а-ан!

– О-о-ох, лихо мне, и что ж это и делается! – заголосила в свою очередь сгорбленная старуха, всплеснув руками. – Как же и это теперича-то и жить-то будем!

– Ох, Степа-а-ан, ахти, Степа-а-а-ан! – вопила Ротатиха, обхватив голову и качаясь.

– Ах и что ж таперича нам и делати, а и как же нам, Христе Боже наш, и жить! – голосила старуха.

С крыши сыпались горящие дранки. Одна из них угодила Горбатому на спину, он завертелся, отряхиваясь и с руганью пятясь от окошка.

Дед, сидящий в избе и передающий через окно всякую рухлядь, что-то закричал ему, видимо браня за малодушие.

– Что же ты, старый чёрт, думаешь?! – завопила старуха, семеня к окошку и загораживая лицо от пламени. – Погореть ты решил, окаянный?! Лезь сюды, щас крыша повалится!

Старик что-то кричал из окошка, показывая какие-то тряпки, но старуха подбежала к окну, схватила старика за волосы и, отвернувшись от жаркого пламени, потянула его из окна. Старик вместе с тряпками и чёрным валенком вывалился из окна в помятые флоксы сломанного палисадника и, поднявшись, хромая, погнался за старухой, размахивая кулаками и глухо выкрикивая:

– У, дура чёртова!

Старуха скрылась в толпе, а он, оглянувшись на пылающий дом, перекрестился и, махнув рукой, пошёл через дорогу под ракиты, бурча и плача.

Вдруг толпа расступилась, и к палисаднику выбежал сам Степашка Ротатый, худой высокий мужик с чёрной всклоченной бородой. Выбившаяся из портов рубаха его была мокра от пота, он тяжело дышал, сжимая в руке топор.

За ним стояло несколько мужиков, с которыми он, по-видимому, что-то рубил в лесу и теперь прибежал сюда.

– Стёпушка! Стёпушка!!! – завопила Ротатиха, подбегая к Степану и обхватывая его руками.

– Кормилец наш, сыночек, а и вот как мы тапери-ча и жить-та будем! – Воющая старуха тоже приникла к Ротатому.

Плачущие дети обступили их.

Вдруг Степан с размаху бросил топор и двинулся к пылающей избе. Женщины завопили, повиснув на нём, мужики стали его останавливать, хватая за руки.

– Нет! Нет!! Нет!! – хрипел Ротатый, вырываясь.

Перекошенное лицо его было страшно. В этот момент из толпы выскочил Парамоша Дуролом и, бухнувшись на колени, стал быстро креститься двумя руками, выкрикивая:

– Сбылося! Сбылося! Сбылося! Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай!

– Господи-и-и-и! И что ж это всё деется! – завыла какая-то баба.

– Нет! Нет! Не дам!!! – рычал Ротатый, вырываясь.

– Стёпа!! Стёпа!!! – вопила Ротатиха.

– Держи его, сгорит! – кричали мужики, хватая Степана.

– Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай! – выкрикивал, крестясь, Дуролом.

Наконец Степана Ротатого завалили на траву, и он зарыдал, бессильно обняв землю.

– Покатимся и по миру катучим камушком! – выла над ним жена.

– Господи! Ох и Го-о-осподи-и-и! – выла старуха.

Дети плакали.

Роман стоял среди толпы, с неким оцепенением наблюдая за происходящим. Когда он мчался в телеге Горбатого, первый порыв его был помочь, сделать что-то, но, попав в кричащую и суетящуюся толпу, он вдруг замер, словно заговорённый, и спокойно смотрел на огонь и на людей. Одновременно с оцепенением он чувствовал, что помочь им нечем, что он здесь, в их мире, совершенно ни при чём. Они не замечали его, толкали, задевали вещами, кричали, плакали и бранились. “Что со мной? – думал Роман, безучастно глядя по сторонам. – Почему я не могу быть с ними? Что мешает? Ведь я же летел сюда, спешил, я чувствовал причастность. Почему же теперь мне что-то мешает быть с ними, с этим народом? С моим народом”.