Толпа расступилась и пропустила старуху с иконой.

– Вот, батюшка, – со слезами произнесла старуха, стоя возле ног Романа и показывая икону.

– Цела?

– Цела, цела, батюшка! – затряслась в плаче старуха. – Спасибо тебе, благодетель, спаситель наш!

Держа икону перед Романом, старуха опустилась на колени и склонила голову. Рядом с ней склонились в земном поклоне Степан Ротатый, его жена, отец-старик и дети.

– Дядюшка, дайте им денег, – проговорил Роман, найдя лицо Антона Петровича.

– Дадим, дадим! – сдержанно улыбаясь и с гордостью глядя на Романа, кивнул тот.

– Спаси Христос, спаси Христос, – повторяла Ротатиха, не поднимая головы.

Клюгин сменил на голове Романа мокрое полотенце. Холодные капли потекли по лбу, щекам и шее.

– Я сильно обгорел? – спросил он Клюгина.

– Только одежда, – усмехнулся Андрей Викторович.

Но Роману и самому стало заметно, что руки и грудь были без ожогов, ничего не болело, только слегка кружилась голова. Роман приподнялся на локте с желанием посмотреть на догорающий дом, толпа стала расступаться, повинуясь его взгляду.

Мужики, бабы, ребятишки расходились в стороны. Роман видел уже кучу горящих брёвен, два чёрных печных столба, как вдруг заметил, что кто-то остался из расступившейся толпы и стоит между ним и пепелищем.

Это был Куницын.

Он стоял в своей тёмно-синей форме и смотрел на Романа. Взгляд его был тяжёлый, но какой-то потухший и нерешительный. Он был бледен.

Роман не успел открыть рта, как Куницын подошёл к нему, опустился на одно колено и, обняв Романа за шею, поцеловал его. От неожиданности все, в том числе и Роман, потеряли дар речи. Куницын же встал и тяжёлым шагом прошёл к своей коляске, стоящей в стороне от дороги под берёзой.

Послышалась его негромкая команда, возница хлёстнул лошадь, и коляска покатилась.

– Остановитесь… Адам Ильич! – вскинулся Роман, обнажаясь до пояса, но было уже поздно.

– Догоните! Догоните его! – закричал Роман, но голова его закружилась, и он откинулся на подушку.

– Ромушка, Рома, мальчик мой! – Тётушка обняла его и заплакала у него на груди.

– Догоните его! Я же должен был сказать… тётя… Пётр Игнатьевич! О боже, вы же ничего не знаете…

Толпа с любопытством приблизилась к Роману, но Клюгин сердито осадил крестьян:

– Куда?! Пошли вон!

Толпа попятилась.

– Рома, едем, отдохнёшь, едем, – бормотала тётушка, прикрывая Романа простыней.

– Верните, верните его! – повторял Роман, закрыв лицо рукой.

– Рома, голубчик, успокойся.

– Лидия Константиновна, поправьте ему компресс…

– Ромушка, поехали домой, здесь душно…

– Рома, милый мой, а может, к нам? – склонился к нему отец Агафон. – К вашим-то эвон сколько по ухабам биться, а мой домик – вот он.

– Домой, домой, – просила тётушка.

Но Роман, отняв руку от лица, сказал:

– К Фёдору Христофоровичу.

Все согласились и не стали спорить.

– Вот и славненько, вот и ладненько, – забормотал батюшка, шурша рясой.

Романа прямо в простыне подняли и, прикрыв голову шляпой отца Агафона, посадили в экипаж Красновского.

Когда Фёдор Христофорович разместился напротив Романа, сидящий на козлах Савва уже разобрал вожжи, из толпы выбежала девочка лет двенадцати, быстро поцеловала Роману руку и тут же скрылась в одобрительно зашевелившейся толпе.

Чувствуя неловкость, Роман кивнул Савве, во все глаза смотрящему на него:

– Поехали!

Коляска тронулась, толпа пошла за ней:

– Дай Бог вам здоровьица, Роман Лексеич!

– Спаситель наш, Бога за вас молить будем…

– Батюшка наш, мы за тебя теперь горой!

– Спаси тебя Христос!

– Соколик наш синеглазый!

Дуролом побежал за коляской, крестясь и повторяя:

– Не пожрал змий Деву Пречистую! Не пожрал змий Деву Пречистую! Ох, не пожрал, пожирая! Не пожрал, пожирая!

– Отступи, отступи с Богом! – махнул на него о. Агафон, и коляска покатилась по дороге…

В доме Фёдора Христофоровича было тихо и прохладно: попадья, к счастью, с утра поехала в город за свечами, так что Роман был избавлен от женских ахов и слёз. От этой тишины и мягкого голоса отца Агафона он задремал и, впав в глубокий сон, проснулся в шестом часу.

Его разбудил Прошка – невзрачный малый, прислуживающий батюшке в церкви и дома. Он принёс переданные тётушкой чистое бельё и одежду и, складывая их на стул в изголовье Романовой постели, нечаянно свалил что-то с комода.