Люция глянула на придворного с прищуром.

— Клятвы не властны над людьми, — напомнила простую истину. — Мои «клятвы служения» ничего не стоят, — вот здесь уже нагло лгала. — Да и вряд ли они сдались шестому. На кой чёрт я ему?

Она осеклась, поняв, что выдала людское ругательство. Н-да, несколько лет скитаний по глухим деревням, где о терринах и не слыхивали, расширили её кругозор и словарный запас, а вот не посвящённый в новую веру Орфей мог частично её не понять.

Но основную мысль уловил:

— Придворные лишними не бывают. Не в нашем случае. Далеон примет тебя. Побесится, конечно, поглумится, но в итоге примет и успокоится. Ты перестанешь быть объектом насмешек. Каким бы ужасным не казался тебе принц, он не будет издеваться над своими верными слугами, над друзьями, и другим в обиду не даст.

Люц недоверчиво хмыкнула. Скрестила руки на груди и отступила на шаг.

— Слабо верится. Я не такая, как вы, и никогда не буду равной в ваших глазах. А доверие и дружба строятся именно на равенстве, на уважении. Да и сколько обид висит между нами…

— Террины мстительные, но не злопамятные, — поспешно вставил Орфей.

«Зато я!..» — мысленно взвыла Люция, а вслух высказала последний аргумент:

— Далеон ненавидит меня. А я его. Не бывать между нами мира и гармонии.

— Ты заблуждаешься, — устало вздохнул Орфей, но на удивлённый взгляд Люц махнул рукой. — Впрочем, как знаешь. Просто подумай над моим предложением.

И он двинулся к роще. Люц осталась на месте, но не могла не спросить:

— Зачем тебе всё это?

Она обвела пространство рукой, но имела в виду, конечно, не замок, придворную жизнь или принца, а их странный разговор, совет, попытку убедить.

Орфей замер у дерева на мгновение и ответил, едва повернув голову:

— Просто мне надоело смотреть, как вы оба мучаетесь.

[1] Все люди одинаковы (лат.)

[2] Знач.: Не следует судить поспешно, по одному поступку.

Далеон стоял на общем балконе, облокотившись на перила балюстрады, и смотрел на двор у чёрного входа в его часть замка.

Солнце садилось сбоку, и огненно-рыжие лучи красиво подсвечивали ближайшие дикие сады, больше похожие на леса, широкую тропинку, вытоптанную лошадьми и слугами, и двух женщин бредущих по ней из пролеска к замку.

Люция и Изабель. Дочь и мать. Обеих легко узнать.

Люц в выгоревшей тунике и тренировочной амуниции, с чёрным вихрем из кудрей на голове. Нянька ниже на полголовы, в скромном коричневом платье служанки и чепце на пшенично-русых волосах.

Они совсем не похожи. Люц знойная брюнетка с диким нравом и внешностью. Иза хрупкая женщина с тихим характером и посредственными данными. Обе, разумеется, не родные и не обязаны быть отражениями, но раньше Далеону казалось — все люди на одно лицо.

Это знакомство с Люцией и течение времени всё переменили.

Теперь он отчётливо видел — все смертные разные: простые и чудаковатые, симпатичные и неприглядные, опрятные или грязные. С живыми несовершенными лицами и телами. А вот террины…

Одним словом — под иллюзией.

Иза суетилась вокруг девчонки, ругалась, но не забывала с тревогой промакивать её влажную одежду кухонным полотенцем и заботливо гладить по плечу, по спине, по голове. Люция покаянно вжимала голову в плечи, кивала на все упрёки и просьбы, но не могла скрыть нежной улыбки.

Далеон не жалел, что оставил её мокрую на поляне без лошади и заставил возвращаться в замок пешком, с риском, что она простудится. Он вообще не жалел ни об одной сделанной кому-либо пакости.

Он поступал верно. Всем обидчикам отвечал соразмерной платой.

В обществе терринов вообще по-другому не выживешь. Не будешь ставить зарвавшихся шавок на место, и однажды они тебя загрызут. Свой авторитет всегда приходится утверждать либо умом, либо силой.

Только с Люцией что-то вечно идёт не так. С первого дня. С первого мига.

В тот знаменательный день он, четырнадцатилетний пацан, вернулся из Летнего дворца на берегу моря, где проживают все наложницы Магнуса, и сразу ринулся к любимой няне. Чтобы объявить о своём возвращении; похвастаться, как здорово провёл лето без старших братьев с их удушливой учёбой, и как познакомился на приёме с Меридией.

Вот только в покоях Изабель оказалась не одна. Рядом с ней стояла маленькая и очень худая девчонка в большом, и потому крайне нелепом, платье служанки с чужого плеча.