Время от времени она навещала индианок по ту сторону гор. Научилась сама красить ткань. Лечить детскую сыпь травами. Украшать рубашки, хоть и более неуклюже по сравнению с индейцами. Она больше не думала о жизни до Боба Гарретта. До него жизни не было. Теперь были только солнце, горы, дети и ранчо. Гарретт видел, как она изменилась.

– Я вижу это в тебе, – однажды сказал ей Боб. – Что-то вроде рек и ветров снаружи. Может, это душа. Я не знаю, как это описать. Но оно движется в тебе, и там нет страха жить.

Карлотта загадочно улыбнулась.

– Что смешного? – спросил он.

– Внутри меня что-то движется.

– Что ты…

– Собери индейской кукурузы, Боб.

– Ты уверена?

– Да, конечно.

– О, Карлотта! Это так замечательно…

– Будет мальчик, – сказала она. – Как ты. Я очень этого хочу.

Был поздний вечер. Снаружи завыл койот. Гарретт засмеялся, его лицо светилось от этой новости.

– Ты слышишь? – спросил он. – Ему так одиноко. У него никого нет.

Карлотта потянулась к мужскому лицу и прижала ладонь к щеке.

– Зато у нас есть, – сказала она. – И всегда будет.

Он мягко поцеловал ее пальцы.

– Всегда, – с трудом выговорил он.

И так родился их второй ребенок – девочка, – которую тоже принимал Боб. Сменялись сезоны. Другой жизни не было. Карлотта не знала иного. Не было другой Карлотты, кроме той, которую сделал из нее Гаррет. Она отдалась ему, и он сделал из нее нечто прекрасное и нежное.

Ранней весной 1974 года Гарретт прислонился к столбу забора. На земле все еще лежал снег, и колючая проволока свисала с его рук в перчатках. Тающие струйки воды плыли у него перед глазами.

Он зашел на ранчо. Карлотта никогда не видела его таким уставшим.

– О, Боб! – плакала она, когда он, бледный, лег на кровать.

– Все хорошо…

– Я позову врача!

– Ш-ш-ш. Дай мне минутку.

Он проспал весь день. К вечеру начался дождь. Его дыхание становилось все глубже и медленнее.

– Я люблю тебя, Карлотта, – слабо проговорил он. – Никогда не забывай.

– О, Боб, не надо. Я пойду… привезу врача из Ту-Риверс…

– Нет-нет. Останься со мной. Еще ненадолго.

Затем Боб погрузился в бредовый сон. Он звал ее, словно искал. Время от времени открывал глаза, но, казалось, не видел ее. Ранним утром дети сидели на стульях возле кровати. Ждали.

– Карлотта, – прошептал Гарретт.

Она наклонилась ближе.

Он пытался что-то сказать. Слова жужжали у нее в ушах, как злые пчелы. В них не было смысла. Они звучали сердито, дико и бессвязно – сдавленный предсмертный хрип, будто Гарретт давился своей слюной.

– Карлотта… я… не могу… дышать. Не… не… бросай… меня. Не… бросай… меня…

Грудь перестала подниматься. Боб опустился во тьму. Осталось только тело, неожиданно тяжелое, бледное, незнакомое. Теперь, без души, оно выглядело чужим, даже пугающим.

– О, Боб! – плакала Карлотта.

Но грудь мертвеца казалась тяжелой и пустой. В этом было что-то отталкивающее, предательское. Она чувствовала себя виноватой за эти мысли. И все же это было правдой. Спальня приобрела зловещий вид. Едва знакомый.

Карлотта пошла на кухню умыться. Дети наблюдали за ней, не зная, что делать, осознавая только, что в их жизни произошли большие перемены. Медленно, пока она смотрела, как дождь заливает двор, превращая его в грязную равнину, Гарретт начал отдаляться от нее. То, чему он ее научил, начало испаряться. Впервые почти за десять лет она не знала, что делать.

Ночью она догадалась вымыть и переодеть тело. Сняла рубашку, затем закрыла за собой дверь. Луна зловеще поблескивала сквозь мокрые от дождя окна. Лицо старика теперь стало увядшим и изможденным. На нем остались лишь впадины глаз. Карлотта взяла мягкую губку и воду, вымыла тело старика, худые бедра, длинные ноги и жилистые руки. Все равно что мыть сухое дерево. Куда делась душа, которая приводила в движение ее жизнь?

Она одела тело в лучшую одежду Гарретта. В черный костюм, который он надевал всего раз. В тот день, когда он обвенчал их обоих у ручья. Теперь это было лишь жестоким напоминанием о начале той жизни. Она ощущала только стук дождя по крыше. Слышала, как вода стекает по фундаменту дома. Уходя, она закрыла дверь. И не спала в ту ночь.

На рассвете она поняла, что шла сильная гроза. Дождь не прекращался. И не прекратится еще неделю или больше. Грузовик увязал в грязи. Еды и дров было достаточно, чтобы жить там еще долго. Но она не могла. Не с мертвым телом в спальне.

Сначала было лишь нежелание. Затем оно переросло в тревогу. Карлотта зашла в спальню и открыла дверь. Чтобы доказать самой себе, что она – новая Карлотта, та Карлотта, которая ничего не боится. Из окна на седые волосы падал яркий нездоровый серебристый свет, глаза казались странно скошенными, почти раскосыми. Она наклонилась и закрыла веки.