– У нас есть предмет для мирной беседы с ним, - сказал Забелин, доставая из кармана пульт и демонстрируя его присутствующим.

Старпом, вздохнув, произнес сокрушенно:

– Вы - благородные люди, но дураки. И привыкли лезть напролом, как медведи в буераке... Вы о чем думаете? Постреляете десяток придурков, а потом торги начнете? Да ваше счастье, что ни они, ни араб никакой особенной воинской тактикой не владеют и решили по растерянности своей первоначальной лобовым клином вас раскурочить... Не будет с вами разговора! Они пенятся, что дурная моча, и, пойди я к этим олухам как парламентер, да еще с заковыристым предложением, буду разодран как вобла в пивной день. Задача наша - выбраться отсюда и захватить яхту. Как - я знаю.

– И как?
– спросил Прозоров.

– На сей случай припрятан в трюме кислородный дыхательный аппарат. И знаю я, где есть люк, предназначенный в прошлом для вылазки наших тружеников-разведчиков. А потому слушайте разумного человека, божий дар жизни в себе сохраняющего благодарно и трепетно.

– Очень часто - за счет других, - буркнул Забелин, не отрывая взгляда от лежащего на ладони пульта.

– Так у вас есть план?
– спросил Каменцев, вынимая из кармана убитого матроса пистолет.

– Еще какой!
– с воодушевлением вскинул на него глаза Сенчук.

И в ту же секунду трюм наполнился глухим, стремительно приближающимся гулом десятков матросских башмаков, и Прозоров, подняв пистолет, открыл беспорядочный огонь в безудержно накатывающуюся на него лавину матросских роб, оглушенный яростным победным воем врага...

В искаженных неукротимой ненавистью лицах этого решительного вала не было ни намека на замешательство или страх, и в дымном алеющем полумраке казалось, что на него устремлено полчище вырвавшихся из преисподней вурдалаков...

И, запоздало соглашаясь с доводами старпома, он жал и жал на спуск, слыша попутное хлопанье "Макарова" в руках Каменцева, с удивлением постигая, что отчего-то молчит автомат Забелина, а когда раму пистолета заклинил край второй опустевшей обоймы, полетел навзничь, опрокинутый натиском толпы, и уже на полу, изворачиваясь под ударами ног и рук, увидел пальцы поверженного рядом с ним кавторанга, вдавливающие кнопку на пульте...

И - полетел во тьму, ощутив напоследок взрыв, потрясший недра уже неразличимого трюма, застланного плавающей в глазах кровавой поволокой.

АУТОДАФЕ

Очнуться его заставила боль. Он сам стал болью - дребезжащей, вибрирующей, ломящей, острой, нудной, надсадной, и даже смутные первые мысли являлись частью этой боли-муки, выплеснувшейся словно бы в некое никуда из блаженного мрака забвения. А потом в эту боль плеснуло холодом воды, вылитой на него из ведра, и чей-то злорадный голос изрек:

– И этот очухался...

Разлепились глаза, хлынул свет, и в нем, золотисто и сирене-во дробящемся, возник долговязый матрос с озлобленным лицом.

Отставив в сторону порожнее ведро, матрос ухватил Каменцева за волосы и резко приподнял, уместив спиной к лееру. Связанные за спиной онемевшие руки едва почувствовали холод упершейся в них металлической стойки.

Невольно постанывая, Каменцев скосил глаза, увидев сидевших плечо к плечу рядом с ним Прозорова и Забелина - с изуродованными, вспухшими от побоев лицами в коросте застывшей крови.

Издалека донеслись деловитые крики:

– Еще минимум пять людей в трюм!

– Вода сошла?

– У пробоины еще по пояс! Пять людей, слышите, боцман!

Сознание постепенно прояснялось. Взрыв, пробоина... Значит, все напрасно, значит...

Превозмогая боль, встряхнул головой, оглядевшись наконец по сторонам. Он находился в юте, среди мелькания белых роб, безразлично снующих мимо него и избитых, связанных товарищей, а неподалеку, на шканцах, располагались Сенчук и Крохин.

Вид старпома, мечтательно глядевшего в спокойное зеркало океанской шири, устланной золотом полуденного солнца, отличала столь безмятежная отрешенность от всего происходящего, будто он находился в прогулочной лодочке, дрейфовавшей на каком-нибудь пригородном озерце средней российской полосы. Ему не хватало лишь удилища и панамы.

Вместо панамы на голове старпома красовалась фуражка с белым верхом и военно-морской кокардой. Одет он был, несмотря на жару, в просторную брезентовую робу, плотные темно-синие брюки и тяжелые ботинки на толстой подошве.

Составлявший ему компанию Крохин, в отличие от старшего товарища, был, напротив, взъерошен, взволнован, на потном лице его проступили, неровно чередуясь, красные и белые пятна, выдающие немалое смятение чувств и чудовищное напряжение вегетативной нервной системы.