— А кстати, как у Мишки дела, не знаешь?

— У Мишки-то? — Ленчик приосанивается. — У Мишки все отлично, вот недавно в отпуск приезжал, медаль показывал — блестит прям!

— Понятно… — Я закусываю губу. Вроде бы говорить больше не о чем — если не погружаться в детали. И все-таки осталось еще одно. Это вопрос опасный, но, в конце концов, мы сейчас не заперты в комнате. Любой из нас может уйти от ответа в самом буквальном смысле. — Леня, я не понимаю, — говорю я. — Почему из всех, кто тогда на охоте был, один ты так и бегаешь по тайге и болбочешь?

— А ты почему? — ухмыляется Ленчик.

Жара такая, что стучит в ушах. Наверное, будет гроза, иначе отчего так трудно дышать?

(не смотри на бошку она страшная не смотри в лицо

не спрашивай

лапки скребут по щебенке черная дыра в боку

дыши она дышит через дыру и ты дыши)

— Ладно, чего стоять-то, тебя вон удар скоро от жары хватит, зеленая уже, — говорит Ленчик. — Ты лучше ехай давай, пока Аркадьевна не засекла, — для убедительности Ленчик машет руками, будто сгоняет пасущихся коней. — Ехай, а то она тебя сожрет с потрохами.

Я со вздохом смотрю на склон горки, прикидывая, как половчее выйти на обходную тропу. Заранее чувствую вкрадчивое прикосновение паутины, мелкий мусор с веток, липнущий к грязной шее, потные, покрытые сажей волосы, слипшиеся в перья. В дыхании чудится перегар, и я беспокойно вспоминаю, чистила ли зубы с тех пор, как выпивала с Санькой. Чистила, и не раз, просто не помогло. Помыться хочется так, что хоть кричи. Хочется отдраить себя, как котел, в котором забыли остатки невкусной еды.

А ведь у Ленчика есть баня. Если попросить — он разворчится, но затопит. Будет мне горячая вода и место, где с ней укрыться… Только от отвращения к себе это не поможет — даже отмытая, я останусь человеком, который виновато крадется мимо «Кайчи», стараясь никому не попасться на глаза.

— Что за фигня, не буду я по кустам прятаться, — буркаю я и забираюсь на Караша. — Я ничего плохого не сделала. — Я уже собираюсь стронуть Караша с места и вдруг спрашиваю неожиданно для самой себя: — Как ты думаешь, а Аркадьевна саспыгу ела?

— Ну и вопросики у тебя, — болезненно морщится Ленчик.

4

Слухи в тайге распространяются быстро и чудовищно разбухают по дороге. Эрлик правит царством мертвых, одет в семь медвежьих шкур, спит на семи бобрах, ездит на черном быке. Эрлик подарил людям искусство проникновения в иные миры. Генка хотел стать ветеринаром, но даже не попытался пойти в колледж — был уверен, что не поступит.

В «Кайчи» неладно. Я не могу пока понять, что именно, но, когда работаешь в одном месте два десятка лет, начинаешь чуять неприятности, улавливать их признаки в самых простых вещах. Вот, например, туристы собрались под навесом, и не то чтобы грустные — нормальные, но самую чуточку тихие. А наших никого не видно, ни Аркадьевны, ни Генчика с Костей — вроде по расписанию их группа… Кстати, не должны ли они сегодня выйти на маршрут? Не уверена — запуталась в днях.

Люди под навесом такие чистенькие, не тронутые солнцем, дождями и дымом, все еще слегка не в своей тарелке. Их слишком много, и они кажутся ненастоящими — просто иллюзией, каким-то фокусом, и я спрашиваю себя: да что мы вообще здесь делаем, зачем они здесь? И тут же приходит ответ: мы уводим людей в иной мир, а потом возвращаем, и, если все получилось как надо, возвращаем немного другими.

Но, может быть, некоторые — редко, к счастью, очень редко — меняются настолько, что уже не могут вернуться.

Я привязываю Караша у калитки (сарлычий череп смотрит на меня с негодованием) и принимаюсь отвязывать коврик. Рядом тут же возникает девочка лет восьми — мордочка в саже, русый хвост рассыпается, ноги-палочки в розовых лосинах (на коленях — зеленые пятна) тонут в сапогах не по размеру. Она украдкой гладит Караша по равнодушной морде. Поднимает на меня завистливые глаза.

— А на этой лошадке детям можно? — спрашивает она, и я теряюсь. Караш надежен, как табуретка, но можно ли детям ездить на мертвых конях? Идея какая-то… ну, неприятная.

— Ты покататься хочешь? — спрашиваю я. — Извини, он сегодня много прошел, устал.

— Понятно, — разочарованно тянет девочка. — Я его еще поглажу, можно?

Я киваю, снимая арчимаки. Задумываюсь, стоит ли расседлывать. Из дома выходит Наташа с двумя банками сметаны в руках — хорошо, можно будет расспросить ее, что и как. Вид у Наташи озабоченный, и улыбка, с которой она выставляет сметану перед туристами, выглядит натужной.

Несколько жутких секунд я думаю: может, все уже знают про Асю? Но это невозможно…

Меня отвлекает топот копыт. К забору галопом подлетает Костя, спрыгивает с коня и решительно, вразвалку топает к калитке. Лицо у него черное, глаза затуманены, словно он слишком долго и пристально смотрел вдаль, так долго и пристально, что устал и больше не может.

Я вдруг вспоминаю, как мы познакомились — в походе, на стоянке, к которой он подъехал поздним вечером. Первым, что я услышала от Кости, было описание заката, который он только что увидел с перевала. Вторым — что его прислала Аркадьевна резать захромавшего коня, чтоб не мучился, ведь у него точно мокрец и он совсем зачунял, никакие антибиотики уже не помогут. Довольно тяжелый и слишком уж довольный собой человек, тогда он вызвал во мне почти нежность — за закат и за облегчение на лице, когда оказалось, что резать никого не надо.