Сейчас Костя недоволен не только собой, но и всем миром. Он едва не задевает меня плечом — и только тогда замечает.

— О, привет, — бросает он на ходу, как будто мы виделись вчера. Как будто все нормально и я не исчезла перед самым спуском вместе с туристкой. Костя шагает к костру, без малейшей паузы, не обращая ни на кого внимания, наливает себе борща и принимается хлебать так решительно, словно еда — его враг, с которым надо хладнокровно разделаться.

Да что же такое творится… Я оставляю арчимаки у забора, на секунду забегаю под навес — поставить на зарядку телефон — и иду к лавочке у крыльца. В толпе быть не хочется, в доме — тем более, но мимо скоро пробежит Наташа: у нее слишком много дел внутри, чтобы засиживаться у костра днем. Тут я ее и поймаю. Если Аркадьевна не поймает меня раньше.

— Ой, ты откуда здесь? — спрашивает Наташа. В руках у нее корзина с выстиранными простынями. — Я думала, ты в походе…

Я неопределенно шевелю рукой: ну, примерно так. Спрашиваю:

— Чего это Костя такой? — и Наташа закатывает глаза:

— Ой, да у нас тут вообще дурдом… — Она ставит корзину и бочком садится рядом. — Генчик запил три дня назад. Он как спустился, все с Мишкой переписывался — помнишь Мишку? Он в отпуск приезжал из… ну, командировки. В общем, Генка все в вотсапе сидел, даже с группой попрощаться не вышел. Мы боялись, что он в деревню рванет, там забухает, а он ничего, держался. А как Мишка уехал — вот позавчера, — так и понеслось по трубам… — Наташа вздыхает. — А ты, кстати, где была?

Позавчера? Ревела на краю трещины, расколовшей этот мир.

— Вот только сегодня спустилась, — говорю я, отводя глаза.

— Понятно… — В глазах у Наташи легкое недоумение, но ее голова забита базовским дурдомом. — Так вот, Генка… Главное, ладно бы тихо у себя сидел или за речку свалил, так он же на люди лез. Вчера группа его заехала, мы думали, он угомонится, Вер Аркадьевна вообще пригрозила, что зарплату наполовину срежет, — не помогло. На тренировке разорался. Имбирь от забора отходить не хотел — ну, как всегда, ты знаешь, он же старенький, ему лень… Так Генка сначала бить его сунулся — ну, Костя не дал, — а потом давай вопить, что эту пропастину на мясо сдаст. Орал, что сам сейчас прирежет, представляешь? Прямо при туристах. При детях…

Я морщусь. Запой, видно, грандиозный: выплескивать свое кипящее говно при туристах, да только заехавших, да с детишками… Так не делают, сколько бы ни выпили. Это рефлексы.

Я вдруг вспоминаю, что Ленчик обещал уговорить Генку на охоту. Как он собирался это сделать? Генка, наверное, уже даже шевелиться не может. Неужели не знал? Ленчик — и не знал?

— И где он теперь? — спрашиваю я.

— А кто его разберет. С тренировки его Вер Аркадьевна, конечно, турнула, Костя один справился, да еще Илья подошел. Генчик еще тут побродил, а как стемнело — опять разорался, типа, Вер Аркадьевна не понимает ничего, сказал, что увольняется и вообще прямо сейчас контракт подпишет, заседлался и махнул куда-то. Туристов сегодня наверх отправить собирались, а у них конюха нет. Пришлось говорить, что слишком жарко для подъема, сейчас жара спадет, поедут в радиалку, покатаются…

— А, вот оно что, — бормочу я. — То-то они такие пришибленные.

— Ну так собрались почти, и такой облом… И главное, никто не знает, где Генка столько водки взял. Думали — может, Леня подогнал, но он клянется, что нет, что его вообще здесь не было.

— И не было, — киваю я, — я случайно знаю…

Зря я оставила Ленчика в покое и не стала расстраивать нетактичными расспросами. Позаботилась о его душевном равновесии. А он все это время оставался мелкой и скользкой сущностью на посылках…

— …и теперь нигде не могут найти, — говорит тем временем Наташа, и я выныриваю из своих мыслей: история еще не закончилась. — Ты же знаешь, какой Имочка, он от базы-то почти не отходит. На нем девчонку самую мелкую хотели отправить. Вот, полдня уже ищут, Костя поесть вернулся, сейчас опять поедет. — Наташа вздыхает. — Только… ну, сама понимаешь.

— Блин, и надо ему было именно Имбиря, — бормочу я. Горло сжимают колючие обручи, и, чтобы совсем не расклеиться, я закуриваю последнюю сигарету. Морда рыжая, хитрая, ленивая… В юности он любил прыгать, вспоминаю я. Первые пару сезонов не пропускал ни одного бревна — все перешагивали, а он перепрыгивал, и поэтому такого ласкового коня приходилось давать только туристам, уже умеющим ездить верхом.

— Может, еще найдется, — вздыхает Наташа. — Может, застрял где-нибудь или в кустах дрыхнет так, что не видно ниоткуда.

— Может, найдется, — соглашаюсь я просто для того, чтобы не было так грустно, но в памяти вертится какой-то неприятный червячок. Я хватаю его за хвост. — Помнишь, Мишка у нас один сезон работал? А потом Аркадьевна его вышибла, даже посадить хотела, но плюнула…

— Было такое, — соглашается Наташа. Потом ее глаза округляются, и я киваю. Запой, ссора с Аркадьевной, демонстративный отказ от зарплаты за последние дни; деньги и водка кончаются, но это не повод останавливаться… Мерин, которого увел и продал на мясо Мишка, тоже был очень славный. Я пытаюсь вспомнить, до или после охоты на саспыгу это случилось. Думаю, после: когда Мишка впервые заговорил о саспыге, он еще был мне симпатичен.

С другой стороны, мы здесь здорово умеем забывать подробности. Особенно когда холодный воздух, который спускается с гор в сумерках, несет запахи цветов и крови, мяса и трав, металла и тления. Когда воздух густеет от сладкого дыхания саспыги.

Наташа еще что-то рассказывает, уже неважное, что-то о своих мелких скучных делах — на них стоит весь «Кайчи», но думать об этом неинтересно. Я уже не слушаю. Очень хочется есть. Еще больше хочется помыться. Да где же Аркадьевна…

Наташа наговорилась и ушла, а Аркадьевны все нет. Искать ее самой не хватает духу. В ожидании я под громкое урчание желудка копаюсь в арчимаках, скидываю шмотки для бани в пакет: чистую одежду и белье, причиндалы для мытья. Я оптимист — всегда беру в поход полотенце и шампунь, вдруг погода позволит. Еще добраться бы до своего рюкзака, оставленного на складе: там заначка кофе и, главное, две пачки сигарет. Но чтобы попасть на склад, нужна Аркадьевна с ключом. Потерплю.