Из нагромождения камней над озером коротко свистит сурок и замолкает, словно обознавшись.

Караш все-таки умница — сам сворачивает где надо. То ли успел привыкнуть, то ли встал на след — уже почти стемнело, тропа едва различима, но отпечатки кованых копыт слишком четкие, и они ведут туда же, куда иду я. Уже видно, как мечутся в кронах отблески костра; слабо тянет дымом. Береза шуршит под ногами Караша, но сквозь этот шум я различаю оживленные мужские голоса и взрывы хохота. У меня перехватывает дыхание; это всего лишь дежавю, убеждаю я себя, а то и хуже: может, от усталости я путаю с голосами бормотание ветра и воды. Все это сплошная иллюзия — но я почти верю, что в корнях кедра, нависшего над костром, сидит, ссутулившись, Ася с книжкой в руках и морщится, когда Санька и Панночка отвлекают ее своими выкриками.

Но Аси у костра, конечно, нет. На ее месте в позе римлянина возлежит Генчик. Его глаза, обычно светлые и ясные, помутнели и разъехались, рот стал красным и мокрым, растрепанные волосы липнут ко лбу. Генка пьян до синевы, но, к сожалению, не настолько, чтобы отключиться. Даже не настолько, чтобы потерять интерес к происходящему.

— Ка-ки-е лю-ди! — выговаривает он, заметив меня.

Сидящий спиной к тропе Санька оборачивается. Выглядит нормально — но вряд ли намного трезвее. Мимолетное удивление на его лице сменяется приветливой, но безразличной улыбкой: как будто он успел забыть, что я обещала вернуться, и теперь вроде бы и рад, но, в общем-то, считает, что выполнять обещание было совершенно не обязательно. Ну или хочет, чтобы Генка думал, что он так считает.

— Тебе чего надо? — спрашивает Генка. Я возмущенно фыркаю, открываю рот, чтобы огрызнуться, и вдруг теряюсь, сообразив, что уже и не знаю, зачем приехала. Зато знаю, что Генку это не интересует.

— Ты совсем ошалел, что ли? — с усмешкой спрашиваю я и присаживаюсь к костру. — Чай у вас остался? С ног валюсь.

Санька, чуть качнувшись, взгромождается на ноги.

— Вот, только вскипел, — говорит он. — Давай пока в мою кружку налью. — Он суетится, старательно не глядя на недовольного Генку. Сыпет скороговоркой: — А мы тут… Завтра еще Костян обещал подвалить, группу в Муехту поднимет пораньше, а сам сюда. Выпьешь? — Я качаю головой. — Ты это здорово придумала — с Ленчиком поболтать, — смущенно говорит он и косится на Генку. — Вчетвером-то точно загоним.

— И втроем бы загнали, — встревает Генка, и я не выдерживаю:

— Гена, я тебе сделала что-то?

Он свирепо выкатывает глаза:

— Мы тут делом заняты, а ты чисто развлечься притащилась, только под ногами путаться будешь.

Я ничего не могу поделать — смеюсь, и у Саньки хватает совести покраснеть.

— Завтра поговорим, как протрезвеешь, — отмахиваюсь я, и Генка выбирается из корней. Подается вперед, упираясь в колени.

— А я, может, сейчас хочу говорить! Вы задолбали обе, понятно? Что там Аркадьевна орет? Сама коней теряет, а потом на меня сваливает! — Санька хихикает, и Генка заводится еще больше. — Этот ваш Имбирь сдох от старости в кустах где-нибудь, а я отвечай!

Откуда ты знаешь, ты же свалил до того, как пропажу обнаружили, хочу сказать я, но не говорю. Только ругани с пьяным Генкой не хватало. На подробности мы не смотрим — такие правила.

— Гена, ты о чем? Я вообще на базу не заезжала.

Видно, ничего, кроме усталости, на моем лице нет. Генка успокаивается и машет рукой:

— Да так, посрались с Аркадьевной маленько, обычное дело… Кружку давай?

— Не-е-е, спасибо… я бы уже спать пошла, укаталась, — совершенно честно — наконец-то — отвечаю я, и Санька, наклонившись ко мне, негромко спрашивает:

— Тебе коня расседлать?

— О, спасибо! — радуюсь я. — А палатку поставить сможешь? Пожалуйста…

— Тебе на старое место? — кисло спрашивает Санька, и я киваю и прижимаю руки к груди.

Он слегка прихрамывает, и это вызывает короткий приступ чувства вины: я совсем забыла о том, что он повредил ногу. Но как только доходит до дела, хромота пропадает, словно проваливается в забвение, да и пьяную неловкость снимает как рукой: движения становятся ладными и отточенными, как в танце. Мясо он тоже ловко разделывает, с неожиданной неприязнью думаю я. Украдкой поглядывая на Генку, мелкими глотками допиваю горячий чай. Ну и денек завтра будет…

Я кое-как расстилаю спальник, сдираю сапоги и сажусь у входа в палатку скрестив ноги. Я как будто плыву в миллиметре над опорой, но что-то в куртке мешает сесть ровно. Повозившись, из одного кармана вытаскиваю сигареты. Из другого — куклу. Казалось бы, пока я добиралась сюда, было время подумать, и ведь я была в ужасе, когда Аркадьевна дала мне этого пупса, и в ужасе выезжала с базы. Но, как только первый шок прошел, я впала в транс от ровного хода Караша и о кукле забыла. Поднималась с пустой до звона головой и такой же пустой — только ветер свистит — пересекала плато.

У куклы рыжие с розоватым подтоном волосы прядками. Саньке, наверное, показался бы знакомым этот цвет. До сих пор я видела эти локоны только сожженными, сплавленными в черную нашлепку, в которой виднелось лишь несколько оранжевых нитей, а симпатичную мордашку, которую они обрамляют, — деформированной, будто искаженной страданием. Кукла для говорения. Для вговаривания себя в мир, который не хочет тебя ловить. Я усаживаю ее на колено, закуриваю, глядя в распахнутые карие глаза. Говорить мне не с кем, кроме как с самой собой. И что я должна себе сказать?