— Зато вы работаете в отделе муз, — утешительно замечал Владимир.

Малинин только фыркал в ответ. Это был мрачный холостяк, когда-то писавший сам и печатавшийся, но затем п о с т а в и в ш и й н а с е б е к р е с т. Поставил он его надрывно, шумно, с вызовом городу и миру. Город и мир его растоптали и должны были нести за это ответственность.

— Попробуйте двадцать лет читать черт-те что, — сообщал он обычно, — и вы не сможете понять, что хорошо, а что плохо. Ничто не стирается с такой быстротой, как различие между добром и злом. А то, что вы сами в короткий срок оказываетесь неспособны к творчеству, об этом излишне и говорить.

Он не только вздыхал о своей судьбе, задавал он и риторические вопросы.

— Можете вы мне объяснить, — произносил он со страдальческим всхлипом, — почему я должен втолковывать невежде, что почтенный и достойный писатель заслуживает его снисхождения? От одного этого можно рехнуться. Другой обвиняет всех в плагиате. Самые наши известные авторы, оказывается, списывают у него его вирши. Интересно, как они их достают? Видимо, из нашей корзины. Третий забрасывает своими творениями, не давая никакой передышки. Причем сопровождает их такой декларацией: «Чистый сердцем, не требую гонорара».

— Чистый сердцем? — восхитился Владимир. — Это недюжинный человек.

— Так ответьте недюжинному человеку. Коль скоро у вас такие способности. Помогите уставшему сослуживцу.

Владимир легкомысленно дал согласие и приобрел нового корреспондента. Раз в месяц он получал бандероли, заключавшие в себе поэмы, баллады, просто стихи и тексты для песен. Содержание было духоподъемным и жизнерадостным. Однако же рифмы и размер не слишком занимали поэта. На что Владимир, не изменяя своей манере, обратил однажды его внимание. Автор ответил благодарным письмом, в котором подчеркнул, что у него — свои задачи. «Дать людям бодрость и силу выдержать все испытания». Для достижения этой цели чем-то можно и пренебречь. Владимир этого не оспаривал и выразил надежду, что с течением времени стихи найдут своего читателя. Оживленная переписка продолжалась. Счастливый Малинин едва успевал подписывать ответные письма.

Венцом редакционной славы Владимира был его ответ некоему И. И. Маросееву. Этот Маросеев однажды выловил опечатку, о чем и сообщил редактору, с непонятной яростью требуя кары. Владимир выразил Маросееву самую страстную благодарность и высказал уверенность, что такие письма, разумеется, помогут газете никогда более не совершать ошибок. Маросеев в новом письме заявил, что все это мило и хорошо, но за ошибки надо нести ответственность. Владимир немедленно с ним согласился и ответил, что корректору строго укажут, впрочем, он сам не находит себе места, удрученный сознанием своей вины. Редакция же благодарит читателя, выводящего ее на путь к совершенству. Это смирение не обезоружило и не умилостивило Маросеева. В своем третьем письме он хмуро заметил, что из раскаяния сотрудника не сошьешь шубы, между тем население введено в заблуждение. Газета должна напечатать статью, в которой она проанализирует допущенные ею ошибки и сообщит о том, как наказан виновный.

Впервые столкнувшись с такой неуступчивостью и беспощадной непримиримостью, Владимир почувствовал себя озабоченным. Но состояние это длилось недолго. Поразмыслив самую малость, он сел за машинку и отстукал ответ.

Спустя две недели (срок немалый!) он был приглашен в кабинет редактора. Последний был нервнее обычного.

— Послушайте, — спросил он отрывисто. — Кто такой Маросеев? Что происходит?

Владимир коротко осветил историю вопроса.

— Что было в вашем последнем письме? — спросил редактор, дергая веком. — Вы посмотрите, что он мне пишет.

Владимир взял листок со знакомым почерком и с интересом узнал, что Маросеев, хотя и является сторонником самых строгих и жестких мер, все же смущен решением редакции и считает его перегибом.

— Каким решением? — спросил редактор. — Что мы решили, черт вас возьми?!

Владимир сказал, что он сообщил Маросееву, что редакция согласилась с его протестом, признала, что выговор корректору — слишком мягкая, недостаточная мера возмездия. Она пересмотрена, и с виновным покончено.

На мгновение редактора перекосило. Казалось, он потерял дар речи.

— Вы что? Действительно помешались? — проговорил он со сдавленным стоном. — Хоть понимаете, что вы наделали?

— Георгий Богданович, — сказал Владимир, — это был единственный выход.

— Но как же он должен это понять?!

— Как хочет, так пусть и понимает, — сказал Владимир. — По своему разумению. Обезглавили, утопили в луже, повесили. Это уж дело его вкуса. С виновным покончено — вот и все.

Редактор заглянул ему в очи и ужаснулся.

— Ему же надо ответить! Что ему ответить, хулиган вы бесстыжий?

— Это мое дело, — сказал Владимир. — Поверьте, больше писать он не будет.

В своем письме, на сей раз без всякой учтивости, Владимир сделал Маросееву выговор за проявленную им непоследовательность. «Вы были правы, — писал Владимир, — когда указали редакции на ее мягкотелость. Мы прислушались к вашей критике и сделали то, чего вы от нас требовали. Мы вместе — редакция и Вы, Маросеев, — приняли на себя ответственность за это суровое наказание. Поздно теперь вам вздыхать о случившемся. Будем надеяться, что эта история послужит всем серьезным уроком и поставит перед опечатками прочный заслон».