Они сидели, почти не прислушиваясь к долетавшей из-за стены мелодии, но она входила в с о с т а в вечера, вбиравшего походя в свое движение все дальние и близкие звуки, все различимые цвета — дыхание моря, шелест листвы, пляску теней на садовых дорожках, свечение звезд и фонарей. Частью вечера был и их диалог, такой же неспешный и элегический, прелесть которого состояла не в содержательности, а в тоне и взаимной симпатии собеседников.

И вдруг решительно все изменилось — раздались жидкие аплодисменты, двери распахнулись, в сад хлынули люди — окончилось первое отделение. Владимир вспомнил, что нынче в клубе концерт городского эстрадного оркестра под управлением Павла Каценельсона. Оркестр выступал у дорожников часто, музыкантов все хорошо знали, и они легко переступали барьер, отделявший зрителей от артистов. В антракте они обычно прогуливались среди тех, кто пришел на их выступление.

К столику Якова и Владимира приблизился вальяжный брюнет, несколько раздавшийся в талии. Над небольшим алебастровым лбом нависала мощная шевелюра. Пышные волны в мелких колечках лежали широкими террасами, сужавшимися при подъеме к вершине. Лицо его сильно напоминало спелый, на диво созревший плод. Спелыми были обильные щеки и алые вывернутые губы, занимавшие много больше места, чем это им обычно положено, очень похожие на седло. Впрочем, их вызывающую величину компенсировал скромных размеров нос, едва заметный на круглом лике. Зато обращали на себя внимание темно-смородиновые очи, несколько выкатившиеся из глазниц. Они взирали на белый свет с тайной обидой и подозрением.

— Вечер добрый, пришли нас послушать? — осведомился он у друзей.

— Не взыщите, Эдик, из-за стены, — ответил Славин, кивая на стол.

— Вы ничего не потеряли, — Эдик махнул округлой дланью. — Публика сонная, не раскачаешь, ребята тоже костей не ломают. Каценельсон из себя выходит. Я нарочно ушел подальше. Так надоели его истерики… По натуре это тиран.

Эдик Шерешевский был трубачом, фигурой по-своему популярной. Он ухитрялся з а п о л н я т ь с о б о ю п р о с т р а н с т в о. С ним постоянно случались казусы, о его бесцеремонности ходили легенды, равно как о его донжуанском списке. Но сам он себя воспринимал по-иному. К любым проявлениям авантюрности относился неодобрительно, в себе же ценил моральные принципы, положительность и здравый смысл. Владимир только диву давался, когда этот страстный женолюб так непритворно сокрушался по поводу прохудившейся нравственности. Было трудно понять, чего тут больше — наглости или же простодушия. В конце концов он пришел к убеждению, что Эдик — законченный экспонат и что труба Эдика много умнее Эдика. Славин этого не оспаривал, но, бывало, ронял, что не все так просто.

— Я, пожалуй, присяду на полминутки, — сказал Эдик, опускаясь на стул. — Здравствуйте, Волик, рад вас видеть.

Владимир поморщился. Он не любил своего уменьшительного имени. В детстве оно ему доставляло болезненные переживания. В этом сочетании звуков заключалось что-то обидно ласкательное, вполне домашнее и ручное, лишенное даже оттенка мужественности. Это было унизительно точное имя «мальчика из хорошей семьи». Он бунтовал и, к досаде родителей, требовал, чтоб его звали Костиком. В «Костике» было нечто у л и ч н о е, угадывался сорвиголова. Владимир был так упрям и настойчив, что второе имя почти привилось, но с возрастом и все большей зависимостью от документов и удостоверений двойственность начала тяготить. «Костик» стал возникать все реже и остался некой визитной карточкой, которая извлекалась на свет только для незнакомых девушек.

— Вот и Эдик, — сказал Владимир. — Сей остальной из стаи славной каценельсоновских орлов.

— Сами сочинили? — спросил Эдик.

— Почти. Пушкин Александр Сергеич приложил руку.

— Так и сказали бы, — поморщился Эдик. — Я и сам иногда не прочь пошутить, но если Пушкин, при чем тут вы?

— А я говорю вам, здесь было соавторство. Разве же вам самому не ясно, что «каценельсоновских» — это мое?

— Ай, бросьте… — Эдик махнул рукой. Показав глазами на Абульфаса, он, понизив голос, сказал Славину: — Спросите этого мавра, где Люда?

— А что сами не спросите?

— Будет рычать. Распустился. Испортит все настроение. А мне сейчас на сцену идти.

— Абульфас, — спросил Яков — неизвестно, где Люда?

— Люда больна, — отрубил Абульфас.

— Чем же?

— Она мне не говорит.

— Бедная девочка, — сказал Эдик. И добавил разочарованно: — Полный бекар.

На его наречии эти слова означали фиаско. Абульфас проворчал как бы в пространство:

— Пустой человек. Ни хвост ни грива. Какой с ним может быть разговор?

— Постыдись перед лицом окружающих тебя людей! — с негодованием крикнул Эдик.

— На воре тряпка сгорела, — сказал Абульфас, продолжая беседу с самим собой.

— Нет, как вам это нравится! Просто черт знает что! — возмущение Эдика не имело пределов. — А для администрации — я поражаюсь! — все это в порядке вещей…

К директору клуба у него были давние претензии. Устойчиво кислый взгляд, посредством которого директор общался с внешним миром, Шерешевский почему-то относил на свой счет и находил в нем нечто глубоко оскорбительное. Владимира всегда умиляла та непосредственность, с какою Эдик требовал от человечества ласки. Даже равнодушие было для него нестерпимым. Внимание дам, с одной стороны, уверило его в своей исключительности, с другой же — сделало уязвимым. Дамы самого разного возраста и впрямь носили его на руках. Оставалось лишь пожимать плечами, видя, как они млеют от цветистого мусора, который Эдик обрушивал на их головы. Этот ли водосброс красноречия, тон ли, ленивый, несколько сонный, но не допускающий возражений, — все вместе воздействовало на собеседниц с почти неправдоподобным эффектом.

Славин однажды сказал Владимиру:

— У него штампов — вагон с прицепом и, на его счастье, нет вкуса. Стало быть, его дело в шляпе. Когда он вещает, все ласточки гибнут. Ведь слышат они именно то, о чем мечтают в бессонные ночи. И чихать им на наше чувство меры.

Естественно, соперничать с Эдиком Абульфасу было не по плечу, несмотря на все похвалы его искусству готовить кофе. К тому же для Люды он был сослуживцем, а Шерешевский был артист, существо из другого мира. Можно только вообразить, что с ней творилось, когда он, как бы нехотя, выходил на авансцену, раздувал свои щеки, еще протяженней выворачивал мясистые губы и впивался ими в шейку трубы. И этот бог, повелитель звуков, находил в ней достоинства! Как не свихнуться?