Разошлись поздно. На прощанье Ганин сказал:

— Вы были в ударе. Бедный Мизгирь!

— Уверены, что бедный? — спросила я, чувствуя, что от меня исходит прямо-таки неприличное сияние.

— Уверен, что все обстоит как раз наоборот, — сказал Ганин. — Рассматривайте этот эпитет как дань стереотипу.

Перед тем как закрыть за собой дверь, Денис шепнул просяще:

— Придете на репетицию?

Я кивнула. Его шепот, мой кивок, улыбки, которыми мы обменялись, — все это было похоже на некий условный знак, пароль, шифр, какой-то тайный договор, вдруг, почти неожиданно возникающий между мужчиной и женщиной, отделяющий их от всех остальных как заговорщиков. Я побывала не на одной репетиции. Денис не упускал случая посоветоваться со мной, но я была так осторожна, что не узнавала самое себя. Я чувствовала, что любые советы могут ему лишь повредить, в жизни его настал тот счастливый, ведомый каждому истинному артисту период, когда обстоятельства складываются наиболее благоприятным образом, — он еще молод, но не птенец, еще может, уже знает, уже понимает необходимость сказать свое, отличное от других, слово, слово, которого от него ждут; его удача еще внушает симпатию и не вызывает раздражения, он ощущает прилив сил, и все, что сопутствует, их увеличивает: предчувствие любви и удачи, каждодневное пробуждение — как подарок, свидание с творчеством — как свидание с женщиной, а встреча с женщиной — та же творческая эйфория.

У меня еще будет возможность рассказать о «Странниках» и о той реакции, которую они вызвали. Вы знаете, что в центр этого спектакля Денис поставил повесть о Горе-Злочастье, одну из самых гениальных страниц старой русской словесности. Пожалуй, ни одно другое сочинение не вызывало во мне такого восторженного состояния. Страшусь сказать, но даже великое «Слово» о походе князя Игоря трогало меня меньше. Понимаю, что это дерзкое заявление носит сугубо личный характер, но что поделаешь? Разумеется, знаменательно, что источником вдохновения стала не победа, а поражение, что восславлен не торжествующий, а трагический герой, — тут сказалось исконное — в час беды князь стал ближе, понятней, беда объединила народ с властителем, в нашей истории так случалось не раз, и все же пафос «Слова» — военный, державный, слава дружине и слава консолидации во имя грядущего величия.

Но в «Горе-Злочастье» совсем другой герой, его радости жалки, а на бедах вовсе нет печати государственной драмы, они вполне стоят его утех; но почему же так много он мне говорит, мне, отделенной от него и другой порой, и другой судьбой? И как обжигает этот ледяной дорожный ветер! Не тот ли это студеный сквозняк истории, о котором однажды сказал отец, сквозняк, вдруг вздыбливающий русскую землю, гасящий уютный огонь в очагах и срывающий людей с привычного места? Чем защититься? Да кто ж знает? Разве что слиться и стать частицей рокового движения — «за нагим-то горе не погонится, да никто к нагому не привяжется…».

Кроме «Горя-Злочастья» Денис вводил в композицию кусочки из «Азбуки о голом и небогатом», из «Росписи о приданом» и даже из «Послания дворительного недругу». Но «Горе» было становым хребтом всего действа.

Денис говорил мне, что эта тема, вообще тема горя как спутника человеческой судьбы, характерна для русской литературы. Он утверждал, что подобно тому как в «Горе-Злочастье» есть отзвуки «Даниила Заточника», так в «Горе от ума» есть отзвуки «Горя-Злочастья». Того, кто наделен даром чувствовать и мыслить, предают особенно охотно. (Позже я много думала о том, что люди, наделенные этим даром, умеют еще и провидеть свою участь.) Почему-то его всегда волновало предшествующее или сопутствующее Горю предательство. Стрелец-молодец из «Жар-птицы», надежен друг (а по сути, недруг-соблазнитель) из «Злочастья», наконец, Алексей Степаныч Молчалин (не говорю о самой Софье) — все это были ипостаси одного и того же образа.

Однако при всех этих драматичных мыслях сам Денис сохранял отличное настроение. Более того, никогда не видела я его таким счастливым и увлеченным. Его глаза еще больше поголубели, это была ничем не омраченная голубизна летнего дня. День изо дня возводить этот дом скорбей и ощущать такую светлую радость! Вот почему я всегда с опаской относилась к настоящим художникам. Грустно, но наши жизни, наши волнения для них лишь строительный материал, и, право, нельзя их за это винить, такими они изначально созданы. Они чувствуют острее, чем мы, но порой наши переживания надежней и длительней. Между тем поэтам (я называю этим словом не одних стихотворцев) достаточно излить свою боль, чтобы ее преодолеть, а возможно, и вылечить. Гёте был близок к тому, чтобы пустить себе пулю в лоб, но это сделал за него его Вертер, а сам автор жил еще долго и бурно. Впрочем, не надо забывать и о том, что такой выход находится не всегда, способность чувствовать чрезмерно остро приводит и к фатальным последствиям, — не будем поэтому слишком завидовать.

Но и я вспоминаю те дни как дни радости. Праздником было видеть эти репетиции, праздником было видеть Дениса, самым же радостным было видеть — с каждым днем все отчетливей, — что я сильно способствую его душевному подъему. Он этого и не скрывал. Однажды он спросил моего совета относительно финала, предложив на выбор несколько вариантов. Я уклонилась от ответа, зная, что он никому не передоверит решения.

— Вы сами поймете, что вам надо, — сказала я. — У вас хорошая голова.

— Но вы же видите, что я ее теряю, — пробормотал он. В этот миг у него было то выражение лица, которое всегда меня трогало, — он походил на обиженного мальчишку.

Это было объяснение — и какое прямое! — но я предпочла его не понять и ответила ничего не значащей шуткой. Я боялась. Слишком уж мы несхожи, мы слеплены из несхожей глины. Да мы обдерем друг друга в кровь, одни углы, колючки и изгороди! Кто-то должен будет подчиниться, а оба предпочли бы крушение, чем хоть в малости поступиться собой. Пожалуй, это было единственное, в чем мы совпадали. Как всякий мужчина, которому в голову ударяет этот весенний хмель, Денис не хотел далеко заглядывать. И, как всякий мужчина, был убежден, что он в любом случае вне опасности. Но я издалека ощутила угрозу и приготовилась к защите. Уж лучше я буду хорошим товарищем. Однажды, с согласия Дениса, я привела с собою Бурского. Я знала его способность к отклику на все выходящее из ряда — вот кто придет Денису на помощь в его борьбе за стационар. Бурский высидел всю репетицию без заметного напряжения. Не могу сказать, что он впал в экзальтацию (журналисты редко ее испытывают), но, безусловно, заинтересовался и обещал посмотреть «Дороженьку» (что действительно вскоре сделал). К несчастью, в тот же день там была Камышина, и, в отличие от Бурского, ее энтузиазм не вмещался ни в какие границы.

— Денис Алексеич, голубчик вы мой, — шептала она в каком-то трансе, — да что ж это… да вы же бог… И сами того не знаете… Правда! Я точно на двести лет моложе…

Бурский фыркнул, и Камышина тотчас взвилась:

— Что вы нашли в этом смешного?

— Ничего, — сказал Бурский, — произвожу подсчеты.

— Коли вы меня не поняли, мне вас жаль, — сказала Камышина.

Эти слова прозвучали бы театрально, если бы одновременно на ее глазах не выступили слезы.

— Мария Викторовна, — сказала я, — успокойтесь, когда вы ближе узнаете Александра Евгеньевича, вы поймете, что нет причин обижаться.