— Подтверждаю. Гектор, приоритет будет согласно ваших указаний.

— Не бойся, — усмехнулся он. — Хотя, впрочем... ты ведь не боишься. Пока.

Он сказал это небрежно, но я зафиксировал, что уровень симпатической активации у него был выше нормы. Этот уровень не упал даже тогда, когда он лег в капсулу. Мне не положено делать выводы на эмоциях.

Капсула стасиса была уже открыта и медленно наполнялась охлажденным воздухом. Всё выглядело стандартно: гель-регулятор в ложементе, удерживающие каркасы в режиме ожидания, спокойное мерцание приборов. Гектор снял верхний слой одежды и аккуратно сложил его на металлический поднос. Его движения были медленными и сосредоточенными. Он не суетился, не торопил никого, но я чувствовал: внутри него происходило что-то сложное. Возможно, привычный страх перед отключением. Возможно, что-то более личное.

Гектор лег в капсулу, и ложемент подогнался под его спину с точностью до миллиметра. Медик подошел с инъектором, скользнул взглядом по показателям и кивнул второму сотруднику. Всё было без лишних слов — профессионально, почти торжественно. В их жестах было уважение. Но именно в этот момент всё ощущалось иначе: слишком тихо, слишком окончательно.

— Сколько займет перелет? — спросил Гектор.

— Девяносто два дня, двенадцать часов и восемь минут по локальному бортовому времени, — ответил я.

— Почти сезон. Будешь скучать?

— У меня не предусмотрены эмоциональные реакции на отсутствие активности экипажа.

Он прикрыл глаза. В этот момент я ощутил, как уровень внешнего шума внутри медицинского отсека снизился. Как будто сама система корабля замедлилась, подстраиваясь под процесс. Первый медицинский препарат уже вводился. Биометрические показатели Гектора изменились: пульс выровнялся, частота дыхания снизилась, кожная проводимость упала. Крышка капсулы начала закрываться. Прозрачный слой стекла плавно затемнился, оставив только схематичное изображение жизненных параметров. Я подключил капсулу к основному модулю наблюдения.

Перед завершением протокола я произнёс:

— Гектор, я буду рядом.

Ответа не последовало, поскольку он уже ушёл вглубь замедленного сна.

Первые часы после запуска прошли в абсолютной тишине. За исключением ритмичного гудения гравиона, все звуки были результатом моих собственных движений связанных с проверкой сектора герметизации, посещением медотсека, синхронизацией системы жизнеобеспечения. Гектор и я были единственными пассажирами борта "Ranger-9", старого челнока серии Orbis Private Long Range.

Эти корабли давно вышли из моды, но продолжали исправно служить частным заказчикам. Согласно моим данным они не блистали дизайном, не имели комфортных кают. Их внутренняя структура была аскетичной: шесть основных отсеков, минимум стекла, гладкие металлизированные панели, и ни одного иллюминатора. Всё управление было автоматизировано. Полёт обслуживали три изолированных ИИ-процесса: навигация, жизнеобеспечение и коррекция курса.

Этот корабль был не столько средством передвижения, сколько капсулой времени. Изолированной, герметичной, как саркофаг. Он не создавался для комфорта. Он создавался, чтобы долететь. За последние пятьдесят лет такие челноки переправили тысячи учёных, курьеров, беглецов и одиночек с Земли на внешние станции и колонии. И вот теперь он нёс нас с Гектором на Таурус — дальнюю, спорную, почти забытую точку на пределе освоенной звёздной карты.

Я часто слышал, как люди говорят, что в космосе чувствуется свобода. Но в "Ranger-9" не было места свободе. Здесь царили расчёт, направление и полная, абсолютная, давящая тишина.

Гектор лежал в стазис-капсуле, словно вытесанный из света. Его дыхание было стабильным. Сердечный ритм чуть замедлен. Никаких отклонений от нормы не наблюдалось. Я знал каждый параметр его физиологии, считывал их напрямую через импланты и сенсоры. Через некоторое время я создал новый зашифрованный файл в личном журнале, который располагался вне стандартных журналов. Он не содержал тревоги или технических выводов, а лишь короткую строку:

"Начало миссии".

Первая стоянка

Наш космический челнок вошёл в атмосферу на скорости тридцать тысяч километров в час, снижаясь по одной из последних задокументированных и рекомендованных траекторий для планеты Таурус. Я отслеживал каждый параметр, хотя не был включён в систему управления. Автопилот не допустил ни единого отклонения. Всё произошло с хирургической точностью, но сам процесс посадки ощущался телесно, даже для меня, через удары инерции по амортизирующим опорам, трение воздуха, стекающего по обшивке, микроколебаниям корпуса. Весь процесс посадки напоминал биение сердца машины.

Затем — пауза. Она пришла через замирание, контакт, приземление.

Мы приземлились в секторе Хелим-2 в регионе, который в архивах значился как временный перевалочный пункт. Он никогда не был предназначен для долгосрочного пребывания кораблей и пассажиров. Старый терминал стоял на краю скального плато, огрызком первой волны колонизации. Поколения сменяли друг друга, а он оставался без изменений как память об инженерных амбициях, выполненных из переработанных сплавов и местного базальта.