— Кто они?

— Я уже говорила. Хелен Рихтер. Начальник безопасности Aethelred Dynamics. Их задача — зачистка активов. «Пастырь» — их самый опасный провал. Они хотят его стереть. Вместе с носителем. И со всеми, кто был рядом.

Хавьер медленно отступил. Ладонь сама прошлась по лицу, стирая холодный пот и грязь. Он посмотрел на Люсию. Она лежала на мешках, погружённая в свой пустой, безмятежный сон. Ангел в аду. Его ангел. Его ад.

Он опустился на колени рядом с ней, проверяя пульс. Ровный. Слишком ровный. Он понимал, что Лена говорит правду. Вот только доверие было валютой, которой у него не осталось.

Лена, потирая шею, наблюдала за ним. Она поняла, что слов недостаточно. Нужны доказательства.

Она молча достала свой планшет. Экран был треснут в углу. — Чтобы вы мне поверили, вы должны понять, с чем мы имеем дело, — её голос снова стал ровным и аналитическим. — Это не просто технология. Это… личное.

Она повернула планшет к нему. На экране было досье. Фотография мужчины лет сорока. Нападавший из его укрытия. Тот, кого он убил несколько часов назад.

Под фотографией было имя. КЛАУС НОЙМАНН. Позывной: «Ястреб».

Хавьер застыл. Воздух застрял в лёгких. Это имя он знал. Этот позывной он слышал в треске рации под палящим африканским солнцем.

— Бывший оперативник ЧВК «Аквила», — продолжила Лена, её голос был безжалостным, как скальпель. — По официальным данным, погиб в Мали два года назад. Числится в списке потерь.

Мали. Одно слово. Но оно было спусковым крючком. Вспышка. Жара, песок, порох. Крики. Он увидел это так ясно, будто это было вчера. Засада. Клаус, «Ястреб», прикрывал их отход. Он видел, как пуля вошла тому в грудь. Видел, как он упал. Он сам внёс его имя в список потерь.

— Этого… не может быть, — прошептал Хавьер. — Он мёртв. Я сам видел.

— Физически он, возможно, и был мёртв, — сказала Лена. — Но имплант «Шума» продолжал функционировать. Его тело сохранили. Перепрограммировали. Превратили в оружие. И активировали, когда вы понадобились.

Она сделала паузу, давая ему время осознать. Затем нанесла последний удар.

— Протокол «Пастырь» не активирует случайных агентов. Он ищет носителей через точки соприкосновения. Через ваше прошлое, Хавьер. Через операции «Аквилы». Это не просто сеть. Это карта ваших грехов. И ваша сестра — в самом её центре.

Тишина в подвале давила, становилась почти осязаемой. Капли воды, падающие с потолка, звучали как удары молота по наковальне.

Хавьер смотрел на безмятежное лицо Люсии, и впервые его охватил не гнев, а ледяной, всепоглощающий ужас. Он бежал не от безликой корпорации. Он бежал не от шпионов.

Он бежал от призраков, которых сам же и породил. И они пришли забрать его сестру.

Союз с этой женщиной больше не был выбором. Это была единственная пуля, оставшаяся в его магазине.

Дмитрий Воронов не любил спешки. Он считал её признаком скудости ума и ресурсов. Спешка была инструментом мясников и биржевых маклеров, но не архитекторов. А он себя, без сомнения, числил по ведомству архитекторов.

Никакого стекла и хрома, никаких панорамных окон с видом на суетливый город. Только тёмное, почти чёрное дерево книжных шкафов с редкими книгами по искусству и психологии. Стены, обитые тканью винного цвета, поглощали любой лишний звук.

Воздух, тёплый и плотный, пах свежесваренным в медной турке кофе — густо, смолисто.

Единственным ярким пятном была картина на стене — работа художника-бунтаря из шестидесятых. Абстрактная композиция из рваных линий и тревожных пятен, которую он разыскал в частной коллекции в Цюрихе. Называлась «Структура хаоса».

Воронов откинулся в глубоком кожаном кресле, которое отозвалось тихим, усталым скрипом. На огромном, встроенном в стену экране разворачивалось немое кино. Десятки окон с камер наблюдения вокзала в Гамбурге показывали одну и ту же сцену: толпа, в одно мгновение обезумевшая, превратившаяся в поток мечущихся тел. Размытые фигуры в серой форме. И два силуэта — высокий мужской и хрупкий женский, — исчезающие в этой мешанине.

— Посмотри на это, Антон, — сказал Воронов, не повышая голоса. Его тон был бархатным, неторопливым, словно он комментировал неудачную постановку. Он медленно помешивал крошечной серебряной ложечкой кофе в фарфоровой чашке. — Какая грубая работа. Шумно, без капли изящества. Они пытаются оперировать скальпелем как топором.

В углу комнаты, за терминалом, похожим на пульт управления полётами, сидел Антон «Сыч». Молодой, с вечно усталыми глазами и копной взъерошенных волос, он был полной противоположностью своему начальнику. Его пальцы не порхали, а били по клавиатуре — коротко, точно, без лишнего движения.