И кусок мела мне тянет. Типа — давай, рисуй свои доказательства.

— А вы слетайте, сами увидите, — отвечаю. — Чего зря спорить?

Великая княгиня сказала:

— Да вы скептик, Дмитрий! Идёмте, идёмте, не будем мешать.

Пошли мы дальше.

Дальше дамы и девицы картинки рисуют. Кругом мольберты стоят, кисти пучками повсюду, краски навалом, карандаши всякие, мелки цветные. Дамы и девицы перед мольбертами, сами в фартуках, на волосах — береты.

Перед дамами натура всякая, у кого вазы с цветами, у кого дохлые зайцы с фруктами. А у некоторых натурщики живые. Мужики, одной тряпочкой прикрытые. А некоторые и нет — в чём мать родила.

И дамам хоть бы что, стоят у мольбертов, рисуют.

— Это наши эмансипе, — говорит великая княгиня. — Здесь у них урок художества. Дальше — кружок поэтов. Пойдёмте, не будем их смущать.

Ага, смутишь их. Дамы нас увидели, обрадовались. Одна стала меня звать в натурщики.

— Ах, какая прекрасная фактура! — говорит. — Молодой человек, не хотите ли попозировать?

Другая тоже приглашает, уже и кушеточку подвинула — только ложись. А одёжку на стульчик, вот сюда, не смущайтесь…

Елизавета Алексеевна усмехается, все улыбаются, как крокодилы.

— Прошу прощения, — отвечаю, — не имею времени. Разве что в личной беседе договоримся. В другой раз!

Еле вырвался. Что я им — манекен, что ли? Чуть не бегом в комнату с поэтами влетел.

Там стишки читают. Один на тумбе стоит, декламирует. Остальные кружком собрались, слушают.

Мы остановились, тоже послушали.

Ну такое. Я в этом деле не очень, может, модно так. Только не понял ничего.

Поэт слез с тумбочки, ему похлопали. Другой забрался. Этот руками размахивать стал, про любовь кричит, аж надрывается. И как у него горло не охрипнет?

Этому больше хлопали, браво, кричат, бис!

Ну точно — модно.

Великая княгиня говорит:

— Это прекрасно! Что скажете, Дмитрий Александрович?

Я плечами пожал, отвечаю:

— Не знаю, не знаток.

— Так стихи не для того, чтобы знать, — встряла одна из девиц. Видно, поэтесса здешняя. — они для того, чтобы терзать сердце!

— Вот именно, — пищит другая, — поэзия для впечатлительных душ!

А поэт встал в третью позицию, надулся:

— Вы, должно быть, чувств не имеете.

— Пока что терзают только мои уши, — говорю. — Вот и все чувства.

Ну а чего они? Гонят какую-то муть, а я чёрствый. Сами такие.

— Да ты сам попробуй! — крикнул поэт. — Много вас таких, как моськи, лаете!

Елизавета Алексеевна мне на ушко шепнула:

— Не тушуйтесь, Дмитрий. Порвите их! Я за вас болеть буду.

И улыбнулась как русалка.

У меня аж внутри всё в узел скрутило, так близко она ко мне наклонилась.

Полез я на тумбу. Все на меня уставились. Блин, что сказать-то? Я же за всю жизнь два стишочка написал, и то в третьем классе. А, ладно!

— Вашу мысль,мечтающую на размягченном мозгу,как выжиревший лакей на засаленной кушетке,буду дразнить об окровавленный сердца лоскут:досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

Все затихли, удивились. Слушают. Я дальше жгу. Это ведь не плагиат — поэт даже ещё не родился.

— … Мама!Ваш сын прекрасно болен!Мама!У него пожар сердца.Скажите сестрам, Люде и Оле, —ему уже некуда деться.Каждое слово,даже шутка,которые изрыгает обгорающим ртом он,выбрасывается, как голая проституткаиз горящего публичного дома…

Одна из девиц всхлипнула. Другая стала сморкаться в платок.

— …Я раньше думал —книги делаются так:пришел поэт,легко разжал уста,и сразу запел вдохновенный простак —пожалуйста!А оказывается —прежде чем начнет петься,долго ходят, размозолев от брожения,и тихо барахтается в тине сердцаглупая вобла воображения.Пока выкипячивают, рифмами пиликая,из любвей и соловьев какое-то варево,улица корчится безъязыкая —ей нечем кричать и разговаривать… © В. В. Маяковский, Облако в штанах

Я закончил — тишина. Потом кто-то хлопнул в ладоши — великая княгиня. И все как начали орать и хлопать. Ногами стучат, кричат, аж уши заложило.

Девицы ко мне бросились, стали руки пожимать. Приглашать в свой кружок.

Поэт, который свои стихи орал, лицо скривил, говорит:

— Чушь какая-то. Бред. Так любой сможет.

— Ну так смоги, — отвечаю. — Творческих успехов!

Поэт аж перекосился весь. Девицы, что рядом с ним стояли, стали его по плечам да по спине гладить, утешать, как маленького.