Очевидно, что для жизни это ничем хорошим не кончится, а наша судьба - это перенимать, раз у нас такая онтологическая картина, раз у нас такие приоритеты расставлены, раз мы однажды непереварили что-то и не хотим передумать, считаем работу завершенной и не хотим оказаться на другом уровне понимания, именно не хотим: потому здесь не надо вкалывать, стоит захотеть - и сразу окажешься в другой точке. Иногда просто страшно там находиться, потому что многое перечеркиваешь, многое перестаешь уважать, например, себя прежнего - а те, у которых мало что есть, очень ценят уважение к себе прежнему и вряд ли согласятся обменять его на презрение даже с доплатой в виде каких-то истин, какой-то новой информации, может быть.

Я еще хотел сказать о современных методах дезактуалитзации жизни, принятых во всем мире и у нас в том числе, как части той культурной территории

...Долго мог еще говорить неизвестный философ Раскольник Виктор Александрович, только это слишком - даже для таких неизвестных людей, как он. Чересчур долго всегда вредно. Мы и так послушали.

Верно ведь говорил, да?

8

– Ну-с, Петр Николаевич, теперь ваше слово, - сердечно предложил клетчатый.

Был он в маленьком светлом зале за главного. Да и немного было людей: он, Смурнов, да страж с серебряной бляхой, да Петр Николаевич - хлопец предпенсионных лет. И еще десяток невнятных личностей.

– Не стесняйтесь, не стесняйтесь, - подзуживал клетчатый.
– Все как есть говорите, правдиво, по справедливости.

– А что говорить?
– недоумевал Николаич.
– Жизнь моя серая, говорить нечего.

Свет струился с потолка, излучаемый десятком электрических ламп. Окон не водилось. Зато стояли скромная трибуна на низкой сцене, столик на ней же, полсотни мягко-зеленых кресел, полукругом обнимавших возвышенность. Помещение носило имя зала малых заседаний, и где творились большие заседания - то неведомо.

Клетчатый восседал за столиком, посмеивался, качал ногой, смотрел провоцирующе.

– А расскажите-ка нам про этого, - ткнул он пальцем в сторону насупленного Смурнова.

Николаич смущенно топтался на трибуне, открывал и тут же закрывал рот, наконец, собрался, осмелился:

– Парень как парень, непьющий, как раньше говорили - очень даже ничего, положительный, с работой справлялся нормальным, к коллегам по службе проявлял уважение...

– Ладно вам, - замахал руками смешливый.
– Без вас знаем. Вы нам лучше чего нового расскажите.

– А чего нового?
– недоумевал Николаич.
– Парень-то положительный.

– Нет, вы вспомните, - упрямился честный.
– Ну называл он вас хоть единожды старым козлом? А пользованной развалиной? А еще как-нибудь?

– Кончайте оскорблять, - возмутился Николаич.
– Ерунду несете, и шутки ваши дебильные. Алексей такого не позволял, а вы?

– Уведи мудака, - вздохнул раздосадованный.

Паренек сверкнул начищенной бляхой, рассмеялся звонко и взлетел на возвышенность. Подлетел к трибуне, улыбнулся Николаичу в лицо, а затем захохотал, а затем легонько ткнул в горло костяшками пальцев, посерьезнел вмиг и деловито добавил в живот. Николаич ойкнул и хрипнул, но устоял, не пал сраженным на чистый пол. Покачиваясь, отвалился от трибуны. Парень взял его под руку и бережно повел к выходу.

– Тащи следующего, - распорядился сероносочный.

Парень кивнул понятливо, довел Николаича до двери, выпроводил бедного восвояси и сам исчез. Вернулся через минуту с очередным: звали гостя Матвей Арсеньевич Ступочкин. Вел он в смурновском классе уроки алгебры, геометрии и тригонометрии. Семь лет преподавал без сучка и задоринки, и было Ступочкину в ту пору годов пятьдесят. Удивительное дело, ему и сейчас полвека. Не старел Ступочкин, не взяла его пара десятилетий канувшего в вечность, и не в математике суть. Зашел он пугливо, внимательно озираясь, одергивая кургузый пиджачок и теребя извечно грязные манжеты рубашки.

– А зачем это?
– спросил он.

– Ох-хо-хо, - зашелся хохотом клетчатый.
– Как это зачем, гость вы мой дорогой? Как это зачем, Матвей вы Арсеньевич, как можно такое у людей спрашивать? Дело у меня к вам, батенька, архиинтимное. Я бы сказал, что наиважнейшее. Пусть не судьбы мира сейчас решаем, но одну судьбу уж точно подводим, как вы говорили, к общему знаменателю. И вы нам по мере сил будете помогать. А не будете, так на цепь посадим. И будете вы под себя гадить, верно я говорю?

– Да я всегда к сотрудничеству готов, - напомнил учитель.
– Разве я что-то говорил?

– Ну вот, замечательно, - утешил ласковый.
– Расскажите-ка нам про этого, а врать будете - на цепь.

– Леша был талантливый мальчик, - поделился Ступочкин.
– Только, наверное, не совсем настойчивый. Он мог получить серебряную медаль, но чего-то ему, как мне кажется, не хватило.

– А чего не хватило-то?
– оживился затейливый.

– Ну старания, наверное, - предпроложил математик.
– Чего там еще обычно не хватает? Ну желания, наверное, настойчивости, работы над собой, может быть.